Единственное украшенье — Ветка цветов мукугэ в волосах. Голый крестьянский мальчик. Мацуо Басё. XVI век
Литература
Живопись Скульптура
Фотография
главная
Carcaterra Lorenzo - Спящие
Для чтения в полноэкранном режиме необходимо разрешить JavaScript
SLEEPERS
СПЯЩИЕ
перевод bl-lit 2020

Спящий (разг.):
1. Наемный убийца из другого города, ночующий после выполнения контракта в данной местности.
2. Несовершеннолетний, приговоренный к отбыванию наказания на срок более девяти месяцев в государственном исправительном учреждении.

«Пойдем, помолимся за мальчика, который не мог бежать так быстро, как я».
Пэт О’Брайен из «Детей тупика» wiki в фильме «Ангелы с грязными лицами»


ПРОЛОГ. ЗИМА 1993

Я сидел за столом лицом к лицу с человеком, который избивал, мучил меня и издевался надо мной почти тридцать лет назад. Я думал, что ему за шестьдесят - тогда он показался мне таким старым, - но на самом деле ему было чуть больше сорока, то есть он был всего лишь на десять лет старше меня. Его редеющие волосы были зачесаны назад, а правая рука, дрожащая, пепельно-белая, держала сигарету с фильтром. В его левой руке находился стакан с ледяной водой. Он смотрел на меня сквозь очки в черной оправе, его карие глаза были влажными, из носа текло, кожа у его основания покраснела и шелушилась.

- Я не знаю, что вы хотите, чтобы я сказал, - произнёс он голосом, лишенным силы, которой он когда-то обладал. - Я не знаю, с чего начать.

В моей памяти он был высоким и мускулистым, высокомерным и вспыльчивым, готовым наброситься на своих подчиненных в колонии для несовершеннолетних, где я провел девять месяцев, когда мне было тринадцать лет. Ныне же, сидевший сейчас передо мной, был хрупким и робким, у него на лбу выступили капли холодного пота.

- Мне нужно сохранить свою работу, - протянул он жалобным голосом. - Я не могу потерять её. Если кто-то из моих боссов узнает, если кто-нибудь узнает, мне конец.

Мне хотелось встать и схватить его, протянув руку мимо кофе и сквозь дым, и бить его до тех пор, пока он не истечет кровью. Вместо этого я сидел и вспоминал все, что старался забыть на протяжении многих лет. Болезненные крики, пронизывающие безмолвные ночи. Кожаный ремень, опускающийся на мягкую кожу. Зловонное дыхание на затылке. Громкий смех, смешивающийся с приглушенными рыданиями.

Я долго ждал этой встречи, потратив много времени и денег на поиски человека, у которого имелись ответы на множество моих вопросов. Но теперь, когда он оказался здесь, мне нечего было ни сказать, ни спросить. Я вполуха слушал, как он рассказывал о двух своих неудачных браках и о обанкротившемся бизнесе, о том, как зло, которое он совершил, преследует его по сей день. Слова казались трусливыми и пустыми, и у меня не было желания обращаться к нему.

Он и группа, частью которой он был, испоганили будущее четырех мальчишек, повредили его без возможности восстановления. Когда-то только звук шагов этого человека заставлял нас замереть. Его смех, низкий и жуткий, сигнализировал о начале наших мучений. Теперь же, сидя напротив него, наблюдая, как шевелятся его губы и дрожат руки, я жалел, что так боялся его тогда, что у меня не хватило смелости и мужества сопротивляться. Столько жизней могло бы сложиться иначе, если бы я дал отпор.

- Я не хотел этого, - шептал он, наклоняясь ко мне. - Никто из нас этого не хотел.

- Мне не нужны твои извинения, - сказал я. - Это не принесёт мне никакой пользы.

- Я тебя умоляю, - произнёс он срывающимся голосом. - Попробуй простить меня. Пожалуйста. Попытайся.

- Научись жить с этим, - сказал я ему, вставая из-за стола.

- Я не могу, - сказал он. - Уже не получится.

- Тогда умри с этим, - сказал я, пристально глядя на него. - Как и все мы.

От болезненного выражения в его глазах у меня сжалось горло, ослабляя мрак десятилетий.

Если бы только мои друзья могли быть тут, чтобы увидеть это.

 

Это правдивая история о дружбе, которая глубже крови. В своем рассказе я изменил многие имена и большинство дат, мест и идентифицирующих характеристик людей и учреждений, дабы защитить личности тех, кого изобразил. Например, я изменил место проведения судебного разбирательства по делу об убийстве, которое проходило не на Манхэттене. Я также изменил то, где эти люди живут и работают, и описал многих из них намного лучше, чем они есть на самом деле. Это история, на написание которой ушло два года, а на исследование - два десятилетия, разбудила у всех главных героев воспоминания, которые мы предпочли бы забыть. В воссоздании событий этой истории мне помогли множество друзей и несколько врагов, ничего не потребовавших взамен, кроме анонимности. Таким образом, хотя их деяния точно задокументированы, их истинные имена - героев и злодеев - останутся неизвестными.

Какими бы скрытыми ни были их личности, это по-прежнему моя история и история моих единственных трех друзей в моей жизни, которые действительно имели для меня значение.

Двое из них стали убийцами, и не дожили до тридцати пяти лет. Ещё один стал адвокатом, не практикующим, живущим в боли своего прошлого, слишком боящийся отпустить ее, вместо этого находя утешение в противостоянии ее ужасу.

Я единственный, кто может говорить за них и за детей, которыми мы тогда были.

 

КНИГА ПЕРВАЯ

«Вот что я точно знаю—плохих мальчишек не бывает».
Спенсер Трейси в роли отца Эдди Фланагана в фильме «Город мальчиков» вики

 

ЛЕТО 1963

1

Уикенды на день Труда всегда знаменовали собой ежегодную гонку на тележках по улицам Адской Кухни - района в центре Манхэттена, где я родился в 1954 и жил до 1969 года.

Подготовка к гонке начиналась в последние две недели августа, когда я и трое моих лучших друзей прятались в нашем подвальном клубе, находившемся в дальнем углу ветхого многоквартирного дома на 49-й улице: строили, красили и называли нашу гоночную тележку. которые мы собирали из найденных досок и украденных деталей. На углу 50-й улицы и Десятой авеню ранним утром в День труда должна была собраться дюжина подобных тележек и их команды, каждая из которых собиралась выиграть первый приз в размере 15 долларов, который вручал победителю местный ростовщик

В соответствии с традициями Адской кухни, заезд проходил без правил.

Он никогда не длился более двадцати минут и охватывал четыре переулка и два проспекта, заканчиваясь на 12-й авеню в конце Вест-сайдского шоссе. К каждой тележке прилагалась команда из четырех человек: один внутри и трое снаружи. Трое изо всех сил до изнеможения толкали тележку, отбиваясь руками и подручными средствами от приближающихся противников. Толкание прекращалось на вершине холма 50-й улицы, предоставляя оставшуюся часть гонку пройти водителю тележки. Победители и проигравшие пересекали финишную черту поцарапанными и окровавленными, болиды часто разваливались на части, руки водителя, как правило, оказывались обожженными веревками. Мало у кого из нас имелись перчатки и шлемы, и никогда не было денег на наколенники или налокотники. У нас имелись только пластиковые бутылки, наполненные водой, и привязанные к бокам наших тележек - это был самый быстрый способ остудить пылающие ноги и горящие колеса.

Будучи самым низкорослым в нашей команде, я всегда водил тележку.

Джон Рейлли и Томми Маркано наносили черную краску на толстые грязные деревянные доски самодельными кистями.

Джону было одиннадцать - темноволосый, темноглазый симпотяга, обладающий ирландским даром словесного наезда. Его чистое детское личико портил шестидюймовый шрам над правым глазом и шрам поменьше в виде полумесяца ниже линии подбородка - результаты падений на детской площадки и самодельных швов. Джон, казалось, всегда был готов улыбаться, и первым из моих друзей приносил последнюю шутку с улицы. Он был плохим учеником, но заядлым читателем, посредственным спортсменом со склонностью запоминать статистику отбиваний и подач даже самых малоизвестных бейсбольных игроков. Он любил фильмы с братьями Маркс [Marx Brothers - пять братьев, популярные с 1905 года комедийные артисты из США, специализировавшиеся на «комедии абсурда»], Эбботтом и Костелло [Abbott and Costello- американский комедийный дуэт, популярный в 1940-х гг.], и ходил на любой вестерн, который показывали в окрестностях. Если у него бывало подходящее настроение, Джон бродил по улицам Адской кухни, разговаривая и расхаживая подобно Ральфу Крамдену из «Новобрачных»[сериал 1951-1955 гг.], крича «Привет, приятель» всем окрестным продавцам. Иногда в обмен на его выступления каждому из нас давали фрукты. Он родился с маленькой дырочкой в сердце, требовавшей регулярного приема лекарств, которые его мать зачастую не могла себе позволить. Болезнь вкупе с хрупким телосложением придавала ему ощутимый вид беззащитности.

Томми Маркано, которому тоже было одиннадцать, являлся физической противоположностью Джона. У него были морковного цвета волосы матери-ирландки и румяное лицо отца-южноитальянца. Невысокий и дряблый в талии и бедрах, Томми любил спорт, боевики, комиксы Marvel и приключенческие романы. Но больше всего Томми любил поесть - фрикадельки, булочки с маслом, вишнёвые леденцы. Он собирал и продавал бейсбольные карточки, храня ежегодные наборы в командном порядке в полудюжине обувных коробок из-под обуви Kinney, перетянутых резинками. У него были врожденные способности к математике, он умел и терпеливо строил модели кораблей и самолетов из необработанного дерева. У него была чувствительная натура, он ощущал себя неудачником и потому всегда поддерживал команды и спортсменов, которым суждено было проиграть. Его можно было быстро рассмешить, и требовалось слегка подтолкнуть, чтобы ослабить хватку его характера. Из-за неудачной хирургической операции во младенчестве ему иногда приходилось носить подушечку и бандаж на правой ноге. В те дни Томми предпочитал носить черную повязку на глазу и повязывать голову красным платком.

Двенадцатилетний Майкл Салливан, самый старший из моих друзей, не торопясь, забивал гвозди в спиленный ящик из-под газировки Dr. Brown’s.

Майкл - самый лучший ученик среди нас - представлял собой отличное сочетание книжного ума и уличной смекалки. Его черные ирландские глаза сверлили мишени насквозь, но его манеры смягчала широкая экспансивная улыбка. Его густые темные волосы были короткими по бокам и длинными на макушке. Он никогда не расставался с жевательной резинкой во рту и читал все таблоиды дня - единственный среди нас, кто переходил со страниц спортивных новостей на первую. К тому же он никогда не расставался с книгой, обычно мятой и в мягкой обложке, которую таскал в заднем кармане своих джинсов. И если мы по-прежнему предпочитали сказки Александра Дюма, Джека Лондона и Роберта Луиса Стивенсона, то Майкл перешел в более темные области Эдгара Аллана По, а также к рыцарству и романтике сэра Вальтера Скотта. Он был инициатором большинства наших розыгрышей и обладал отличным чувством юмора, которое было пропитано инстинктом мудрого человека к честной игре. Он стал нашим неофициальным лидером - положение, которое он ценил, но никогда не выставлял напоказ, и которое требовало от него заботиться и поддерживать нашу коллекцию комиксов Classics Illustrated.

Я деловито смазывал байкерской смазкой два колеса, снятые с детской коляски, которую я нашел брошенной на 12-й авеню.
- В этом году нам нужно название получше, - произнёс я. - Что-то, что застревает в головах людей.

- А какое было в прошлом году? - спросил Томми. - Я забыл.

- «Морской Ястреб», - напомнил я ему. - Как фильм.

- Морские водоросли подошли бы лучше, - сказал Майкл.
Это был его тонкий способ напомнить нам, что мы не так хорошо выступили в предыдущей гонке и финишировали предпоследними.

- Давайте назовем его в честь графа Монте-Кристо, - сказал Джон.

- Не, - сказал я, качая головой. - Назовем её в честь одного из мушкетеров.

- Которого? - спросил Томми.

- Д'Артаньяна, - сразу же откликнулся я.

- Начнем с того, что он не настоящий мушкетер, - заявил Майкл. - Он просто болтается с ними за компанию.

- И он крут только потому, что с ним все время находятся еще трое парней, - сказал мне Томми. - Прямо как ты. Только мы говорим о мертвеце. Прямо как ты. Кроме того, мы будем единственными, у кого на тележке будет имя француза.

- Этого хватит, чтобы кто-нибудь надрал нам задницу, - заметил Майкл.

- Давайте графа, - сказал Джон. - Он мой герой.

- А Волк Ларсен - мой герой, - заявил Томми. - Ты же не видишь, как я напрягаюсь, чтобы заполучить его имя на тележке.

- Волк Ларсен из «Морского волка»? - спросил я. - Это твой герой?

- Да, - сказал Томми. - Я думаю, что он по-настоящему надежный парень.

- Этот парень - полный отморозок, - недоверчиво произнёс Майкл. - Он обращается с людьми, как с дерьмом.

- Да ладно, у него нет выбора, - настаивал Томми. - Посмотрите, с кем он имеет дело.

- Отморозок или нет, - сказал Майкл. - Имя Волка будет хорошо смотреться на тележке.

- Они подумают, что мы назвали чертову тележку в честь нашей собаки, - пробормотал Джон.

- У нас нет собаки, - произнёс Томми.

- Хорошо, решено, - сказал я всем. - Назовем тележку Волком. Думаю, это принесет нам удачу.

- Нам понадобится больше, чем удача, чтобы победить команду Рассела, - сказал Джон.

- Мы можем проиграть эту гонку, - заявил Майкл. - Но мы не проиграем Расселу.

- У него всегда что-то там есть, Майки, - сказал я.

- Мы постоянно стараемся заблокировать его в конце, - сказал Майкл. - Это наша ошибка.

- До тех пор он будет держаться подальше, - возразил Томми. - Он не дурак. Он знает, что делать.

- Может быть, - сказал Майкл. - Но на этот раз мы гоняемся и выкидываем его из гонки пораньше. Без него никто и близко к нам не подойдет.

- Насколько пораньше? - спросил я.

- Сразу после того, как Тони Лангс даст отмашку, - сказал Майкл. - Перед холмом.

- Как это?

- Не волнуйся, - сответил Майкл. - У меня есть план.

- Я всегда волнуюсь, когда ты так говоришь, - сообщил я.

- Расслабься, - сказал Томми, нанося последние мазки краски на дерево. - Что может случиться?

* * *

Десять тележек были готовы к гонке, расположившись по четыре в ряд. Я сидел за шаткими колесами «Волка», на первой линии, рядом с тележкой Рассела Топаза, «Дьявольской болью». Толпа зевак, выстроившаяся под сильной сентябрьской жарой, была больше, чем обычно, и стояла двумя глубокими рядами перед незаконно припаркованными машинами. Толсторукие мужчины в белых футболках держали детей на плечах, их жены и подруги стояли рядом, а под их ногами располагались красные холодильники с пивом и содовой. Окна многоквартирных домов были распахнуты настежь, из них высовывались старушки, чьи короткие руки покоились на сложенных банных полотенцах, а находившиеся за ними маленькие электрические вентиляторы гнали на них теплый воздух.

Я посмотрел на Рассела, кивнул и улыбнулся как можно более дружелюбнее.
- Привет, Рассел, - сказал я.

- Съешь дерьмо, итальяшка, - произнёс он в ответ.

Мало что было известно о Расселе и трех других мальчишках, всегда оттиравшихся рядом с ним, таких же угрюмых, как и их лидер. Мы знали, что он ходил в церковь Святой Агнессы на Западной 46-й улице, а это означало, что он носил панталоны. Одного этого было достаточно, чтобы окончательно испортить ему настроение. Он жил с приемными родителями на Западной 52-й улице, в доме, охраняемом немецкой овчаркой. В семье было еще двое приемных детей, мальчик помладше и девочка постарше, и он относился к ним так же жестоко, как и ко всем остальным.

Он любил читать. Много раз я видел его в задней комнате публичной библиотеки на Западной 50-й улице с головой, уткнувшейся в толстую книгу о пиратах, разгуливающих в открытом море. Он играл в баскетбол на детских площадках на карманные деньги и никогда не расставался с зажженной сигаретой. У него не было девушки, он постоянно носил коричневый кожаный жилет и ненавидел бейсбол.

Я не мог не смотреть на тележку Рассела. Она была сделан из свежего дерева и не раскрашена, за исключением названия, нанесённого по трафарету с обеих сторон. Задние колеса были толстыми и новыми, а тормоза были сделаны из настоящей резины, а не из ластиков для школьных досок, которыми мы пользовались на наших тележках. Его сиденье на ящике было мягким, а его бока - гладкими. На нем были черные перчатки и шлем «Chicago Bears» [«Чикагские медведи» - команда американского футбола]. Трое его товарищей по команде были в спортивных штанах и кроссовках, с головами, повязанными носовыми платками, и в перчатках.

- Ты фанат Медведей? - спросил я у него, ожидая, когда упадет стартовый флаг.

- Нет, говнюк, - сказал Рассел. - Я не фанат.

Рассел был пухлым, с круглым лицом, короткими пухлыми руками и привычной для него ухмылкой. Его правую бровь украшал небольшой шрам, и он никогда не улыбался, даже когда побеждал.

- У них отличный тренер, - сказал я. - Мой отец говорит, что он лучший футбольный тренер на свете.

- А не плевать? - последовал всегда вежливый ответ Рассела.

- Что происходит? - спросил Майкл, наклоняясь ко мне.

- Мы просто пожелали друг другу удачи, - объяснил я.

- Неважно, - сказал мне Майкл, понизив голос. - Ты понял, что тебе нужно делать?

- Нет, - сказал я.

- Просто помни, на холме не сворачивай, - сказал Майкл. - Кати прямо на него. Это выведет его из равновесия.

- А если нет?

- Тогда ты сам по себе, - сказал Майкл.

 

Тони Лангс, наш местный ростовщик и спонсор этого ежегодного мероприятия, вышел вперед, лицом к тележкам, вытирая лоб стартовым флагом. Он был без рубашки, в шортах в шахматную клетку и черных мокасинах без носков. Складки его живота нависали над петлями ярких штанов без ремня. Он провел рукой по своей лысине, осматривая толпу:
- Ну что сказать, мы начинаем?

Тони поднял правую руку, держа стартовый флаг достаточно высоко, чтобы все могли его видеть. Толпа начала скандировать и аплодировать, нетерпеливо ожидая действия. Я переместил тележку на пару дюймов вперед, оставив между Расселом и мной расстояние побольше.

- Помни, - прошептал Майкл. - На холме - твоя часть. Остальное - чистая гонка.

Тони Лангс повел голову слева направо, проверяя, правильно ли стоят тележки.

- Приготовьтесь! - крикнул он. - Приготовиться! И помните, любой хрен, пробежавший по моим пальцам на ногах, получит пинок под жопу. А теперь пошли!

Я переехал стартовую линию, когда Томми, Майкл и Джон принялись толкать нашу тележку по улице.

- Как работают педали? - спросил Томми, покраснев от напряжения.

- Хорошо, - ответил я.

- Будь осторожен, - сказал Джон, глянув на другие тележки. - Я уже видел три самострела, и ты знаешь, что у Рассела всегда есть что-то в тележке.

- Не волнуйся, - сказал Майкл. - Просто доберись до холма.

 

Шум толпы становился громче, когда тележки проезжали мимо кондитерской Толстяка Манчо, где принимались ставки. Жители Адской Кухни делали ставки на все, и гонка тележек не являлась исключением. Для работающих бедняков этой округи азартные игры были такой же освященной веками традицией, как посещение церкви воскресным утром, боксерские матчи по вечерам в пятницу и девственные свадьбы круглый год.

«Дьявольская боль» была указана на большой доске возле магазина Толстяка Манчо в качестве фаворита с коэффициентом 3:1. «Волк», наша тележка считалась вторым фаворитом с коэффициентом 5:1. Тележка Фредди Рэдмана, «Орлиный гнев», была аутсайдером при ставках 35:1. В первую очередь потому, что за три года, что Рэдман принимал участие в гонках, он всегда сходил на полпути, бросая свою тележку. «Ты только зря потратишь кучу времени, ставя на Рэдмана, - говорил Толстяк Манчо. - С таким же успехом можно просто сжечь свои деньги».

* * *

Мы приближались к вершине холма, Томми, Майкл и Джон вспотели и запыхались. Мы находились в центре группы, Рассел по-прежнему был слева от нас, пуэрториканская команда из Челси толкала фиолетовую тележку справа.

- Больше скорости, - сказал я ребятам. - Мы доберёмся туда не достаточно быстро.

- Расслабься, - ответил Майкл. - Мы там, где должны быть.

- Если я пойду быстрее, у меня случится сердечный приступ, - пробормотал Джон между хрипами.

Тормозные колодки у моих ног хлопали по бокам тележки, а одно из передних колес начало выделывать восьмёрку.

- Не знаю, выдержат ли эти тормоза, - сказал я.

- Не думай о тормозах, - прошипел Майкл. - Думай о скорости.

- Как же мне остановиться? - спросил я с панической ноткой в голосе.

- Ты во что-нибудь врежешься, - сказал Майкл. - Не беспокойся.

- Это то, что мне нравится, Майки, - сказал я ему. - Ты просто обо всём подумал.

* * *

На вершине холма я остался в одиночестве, в двух футах от тележки Рассела. Мы быстро глянули друг на друга, на его лице по-прежнему была усмешка. Я повернул свой болид в его сторону, вращение моих колес рубило доски его тележки я пытался спихнуть его в сторону бордюра тротуара.

- Не надо, парень, - крикнул Рассел. - Ты потеряешь колесо.

Позади меня двигалась тележка, которую вел рыжий в очках и с рябым лицом, и которая подтолкнула меня еще ближе к Расселу. Мои руки уже были ободраны, а ноги одеревенели. Мы ехали очень быстро, тележки сбились в кучу, мои надежды выбить Рассела из гонки таяли с каждым шатким вращением моего переднего колеса.

В южном конце 11-й авеню, в нескольких футах от заправочной станции Mobil, заполненной зеваками, переднее колесо, в конце концов, полностью перекосило, и оно отвалилось. Тележка наклонилась, нарушив темп Рассела, и высекая маленькие искры из мостовой.

- Хорошо смотришься в инвалидном кресле, - крикнул мне Рассел, проносясь мимо, его рык застыл на месте, без малейшего намека на жалость в голосе.

Я направлялся прямиком к разделительному бордюру улицы, ластиковые тормоза, которые качали мои ноги, теперь были так же бесполезны для меня, как и сама тележка. Остальные гонщики уехали прямо по улице, в сторону 12-й авеню. Кожа на моих руках была рассечена, сквозь пальцы текли струйки крови. Держа веревки изо всех сил, я использовал свой вес, чтобы удержаться подальше от разделительной полосы.

Тележка начала понемногу терять скорость, но все еще двигалась с достаточной силой, чтобы нанести какой-нибудь урон. Мои руки устали, и я не мог больше удерживать веревки: нейлоновые края врезались слишком глубоко. Я отпустил их и прижался к краям ящика Dr. Brown’s. Тележка резко вильнула влево и вправо, проскочила через 11-ю авеню, миновала припаркованный как две машины фургон, вылетела на тротуар и и врезалась в почтовый ящик на углу.

Я вышел, сердито перевернул её на бок и сел на крыло припаркованного рядом «шевроле». Подставил лицо солнцу, положил локти на багажник и стал ждать, пока Майкл, Томас и Джон спустятся ко мне с холма.

- Ты в порядке? - хотел узнать Джон, указывая на мои руки, которые сильно кровоточили.

- Что случилось? - спросил Майкл. - Мы видели, как ты заперся с Расселом, а потом потеряли вас в толпе.

- Я бы взял бульдозер, чтобы опрокинуть тележку Рассела, - сказал я.

- В следующем году нам придётся красть доски получше, - заявил Томми. - И, может быть, достать колеса получше.

- Мне очень жаль, - сказал я. - Я думал, у нас получится получше.

- Ничего страшного, - произнёс Майкл. - Не твоя вина. Ты просто отстойный водитель.

- Майки прав, - сказал Джон. - Ты совсем не Андретти [Марио Андретти, автогонщик, его имя в США воспринимается как синоним скорости] за рулем.

- Во-первых, у меня нет колеса, - сказал я. - А у Андретти есть тормоза.

- Это всё мелочи, - грустно сообщил Майкл. - Ты позволяешь мелочам доставать тебя.

- Я ненавижу вас, ребята, - сказал я.

- В следующем году мы купим тебе парашют.
Джон похлопал меня по спине.
- Чтобы тебе было попроще катапультироваться.

- И перчатки тоже, - сказал Томми. - Черные. Как у настоящих гонщиков.

- Я действительно ненавижу вас, ребята.

Мы вместе пошли обратно на Десятую авеню к кондитерской Толстяка Манчо, чтобы купить льда и чистых тряпок для моих окровавленных рук.

 


2

Я и трое моих друзей были неразлучны, счастливы и довольны жизнью в замкнутом мирке Адской Кухни. Улицы Вест-Сайда на Манхэттене были нашей частной игровой площадкой, цементным королевством, где мы ощущали себя абсолютными правителями. Не было комендантского часа, с которым нужно было бороться, не существовало ограничений на то, куда мы могли пойти, никаких ограничений на то, что мы могли делать. До тех пор, пока мы оставались в пределах квартала.

Адская кухня была местом, где все знали обо всех всё и на всех можно было положиться. Тайны жили и умирали на улицах, начинавшихся с 35-й Западной и заканчивающихся 56-й Западной, с одной стороны граничащих с рекой Гудзон, а с другой - с театральным кварталом Бродвея. Это был район, населенный непростой смесью ирландских, итальянских, пуэрториканских и восточноевропейских рабочих - трудолюбивых людей, ведущих тяжелую жизнь, зачастую, согласно собственному видению.

Мы жили в квартирах, напоминающих купе - в многоквартирных домах из красного кирпича. Средняя арендная плата за типовые шесть комнат составляла 38 долларов в месяц без учета газа и коммунальных услуг, оплата производилась только наличными. Немногие из матерей работали, и у всех были проблемы с мужчинами, за которых они вышли замуж. Домашнее насилие являлось обыденным делом в Адской кухне. И все же там не было разводов, и почти не расставались, потому что Адская кухня являлась местом, где воля церкви была столь же непререкаема, как и требования мужа. Чтобы брак закончился, кто-то должен был умереть.

Мы не могли хоть как-то повлиять на ежедневное насилие, происходившее за дверями наших квартир.

Мы наблюдали, как избивают наших матерей, и могли только лечить их раны. Мы видели, как наши отцы заводили романы с другими женщинами, иногда волоча нас за собой в качестве алиби. Когда их гнев обрушивался на нас, наши отцы проявляли точно такую же жестокость, как и с нашими матерями. Множество раз по утрам мы с друзьями сравнивали синяки, рубцы и швы, хвастаясь побоями, полученными прошлой ночью.

Многие мужчины пили, их желудки, наполненные спиртным, зачастую подпитывали их неистовые позывы. Многие активно играли в азартные игры, и большая часть их зарплат попадала в карманы букмекеров. И нехватка денег на еду также способствовала напряженной атмосфере нашей семейной жизни.

Тем не менее, несмотря на суровую жизнь, Адская кухня предлагала детям, растущим на её улицах, страховку, которой пользовались немногие другие районы. Наши ежедневные эскапады включали в себя бесконечную вереницу приключений и игр, ограниченных только воображением и физической силой. Не существовало границ тому, что мы могли предпринять – не имелось никаких баррикад, воздвигнутых на пути поисков веселья и смеха. Хотя мы и оказывались свидетелями многих ужасов, наша жизнь всё-таки была наполнена радостью. Достаточным её количеством, способным оградить нас от окружающего безумия.

В летние месяцы мы с друзьями играли в игры, которые охватывали все возможные городские развлечения начала 1960-х: стикбол [уличная игра на основе бейсбола, с битой и мячиком, популярная в больших городах северо-востока США] из канализации в канализацию с отпиленными ручками для метел, заменяющих биты, и припаркованными автомобилями в качестве штрафной линии; турниры ящиков на восемнадцать бутылок, где крышка, наполненная расплавленным свечным воском, вручную швырялась в пронумерованные мелом квадраты; Джонни-на-пони [Buck buck / Johnny-on-a-Pony /  Johnny-on-the-Pony - детская игра с несколькими вариантами – в одном из них группа игроков взбирается на спины второй группы, чтобы собрать как можно большую кучу или заставить опорных игроков рухнуть]; ступбол [уличная игра, напоминающая баскетбол] и «вышибала»; настольный хоккей и «чика». По вечерам в обрезанных футболках и шортах мы смывали дневной зной холодной струей пожарного гидранта.

Осенью улицы захватывал хоккей на роликах и футбол, а зимой мы сооружали сани из картонных коробок и деревянных ящиков и катались на них по обледенелым склонам 11-й и 12-й авеню.

В течение года мы собирали и копили бейсбольные карточки и комиксы, а в понедельник и пятницу вечером шли два длинных квартала к старому Мэдисон-Сквер-Гарден на Восьмой авеню, чтобы посмотреть как можно больше боксерских и рестлерских матчей [реслинг - театрализованное спортивное шоу, сочетающее борьбу и работу на публику], на которые мы могли пробраться, наивно полагая, что оба вида спорта находятся на одном профессиональном уровне: для нас Бруно Саммартино [Bruno Leopoldo Francesco Sammartino, 1935 - 2018, итало-американский профессиональный рестлер] был ровесником Сонни Листона [Sonny Liston, 1932 - 1970, американский боксер-профессионал, чемпион мира в тяжёлом весе. При росте в 185 см обладал непропорционально длинными руками].

Мы гоняли голубей по крышам и ныряли с пирсов на 12-й авеню в воды Гудзона, используя ржавые железные причалы в качестве трамплинов. Мы слушали Сэма Кука, Бобби Дарина, Фрэнки Валли и «The Four Seasons» [американская вокальная группа, добившаяся международной популярности в начале 1960-х годов] на портативных радиоприемниках, и до поздней ночи подражали их звукам на углах улиц. Мы уже начали говорить и думать о девочках, подпитывая гормоны дешевыми журналами с порнографическими картинками, которые нам передали мальчики постарше. Раз в неделю мы ходили в кино и смотрели вторые акты любого бродвейского утренника [утренний спектакль] по средам, которые будили наше воображение - нас пускали туда продавщицы билетов из театров, бывшие нашими соседками. Внутри богато украшенных и затемненных залов, стоя позади или сидя на верхних ступенях балкона, мы смеялись над ранними комедиями Нила Саймона [Neil Simon, 1927-2018, американский драматург и сценарист], были тронуты правдой «Вида с моста» [пьеса «A View from the Bridge» американского драматурга Артура Миллера, впервые поставленная в 1955 году в театре Коронет на Бродвее] и восхищались зрелищем «Моей прекарсной леди» [«My Fair Lady» - мюзикл Алана Джей Лернера, основанный на пьесе «Пигмалион» Джорджа Бернарда Шоу, премьера которого состоялась в 1956 году]. Единственным шоу, которого мы избегали, была «Вестсайдская история» [«West Side Story - американский мюзикл 1957 года, представляющий собой адаптацию классической пьесы Уильяма Шекспира «Ромео и Джульетта»], оскорбляющая нас своим неточным изображением того, что мы считали нашим образом жизни.

Кроме того, среди нас четверых шло активное соревнование, кто придумает самый лучший и смелый розыгрыш.

Лучший момент для Томми наступил, когда во время субботней мессы в честь уходящей на покой монахини он выпустил на свободу из маленькой хозяйственной сумки мышей. При виде мышей почти две дюжины монахинь, собравшихся здесь, бросились к парадным дверям церкви Святого Сердца.

Майкл попал в яблочко, когда несколько ребят постарше помогли ему поменять мебель в гостиной в квартирах двух мужчин, между которыми бушевала десятилетняя вражда.

Однажды жарким летним днем Джон поднялся на три этажа верх по пожарной лестнице, чтобы добраться до полностью увешанной бельём веревки самой подлой женщины округи, миссис Эвелин МакУильямс. Вися вниз головой без рубашки, обхватив ногами тонкие железные прутья, он снял с веревки ее белье, аккуратно сложил его согласно своему умению, положил в пустую винную коробку и пожертвовал Сестрам монастыря Святого Сердца для раздачи нуждающимся.

Долгое время мои шалости не шли ни в какое сравнение с теми, что с такой очевидной легкостью проделывали мои друзья. Но, через две недели после начала 1963 учебного года, я нашел в школьном коридоре щелкунчик монахини и был готов ко вступлению в высшую лигу.

 

* * *

Девочки сидели в левой части церкви, мальчики - в правой, мы все слушали еще одну серию бессмысленных лекций о таинстве конфирмации. За четырьмя рядами девушек сидели три монахини в белых одеяниях, позади мальчиков сидел один священник - отец Роберт Карилло. Стоял ранний полдень, в большой церкви горели тусклые огни, свечи отбрасывали тени на настенные скульптуры, изображающие последнее шествие Христа.

Я сидел в последнем ряду мальчиков, левая рука лежала на краю скамьи, а правая - в кармане пиджака, пальцами сжимала найденный щелкунчик. Для монахинь щелкунчик был эквивалентом стартового пистолета или полицейского свистка. В церкви он использовалось, чтобы предупредить девочек о том, когда им следует встать, сесть, преклонить колени или склониться, и все это в зависимости от количества нажатий на щелкунчика. В руках монахини щелкунчик являлся дисциплинарным орудием. В моем кармане он являлся средством создания хаоса.

Я подождал, пока священник у алтаря, седой и сутулый, сложит руки и склонит голову в безмолвной молитве. Я дважды нажал на щелкунчика, давая девочкам сигнал встать. Сестра Тимоти Моррис, тучная монахиня с перепачканными дегтем пальцами и кривой улыбкой, подскочила на стуле, словно от удара молнии. Она быстро щелкнула один раз, возвращая растерянных девочек на их места. Я щелкнул четыре раза, заставляя их преклонить колени. Сестра Тимоти вернула девочек на свои места, бросая ненавистные взгляды на ряды скамеек, заполненных мальчиками.

Я трижды быстро нажал на щелкунчика, наблюдая, как девочки встают по стойке смирно. Священник у алтаря прервал молитву, вскользь наблюдая за происходящим перед ним, прислушиваясь, как отголоски дуэльных щелчков отражаются от стен церкви. Мальчики не спускали глаз с алтаря, сдерживая улыбки и подавляя смешки. Сестра Тимоти заставила девочек вернуться на свои места, ее щеки заметно покраснели, а губы поджались.

Отец Карилло скользнул в мой ряд, одной рукой ухватив меня за левый локоть.

- Отдай мне щелкунчика, - сказал он, не поворачивая головы.

- Какой щелкунчик? - спросил я, делая то же самое.

- Сейчас же, - сказал отец Карилло.

Я вынул руку из кармана пиджака, пронёс её над своими коленями и протянул щелкунчика отцу Карилло. Он забрал его у меня, стараясь произвести как можно меньше движений, каждый из нас смотрел на сестру Тимоти, надеясь, что она не заметила нашего быстрого обмена фразами.

Священник развел руками и попросил всех встать. Сестра Тимоти трижды щелкнула щелкунчиком, наблюдая, как все девочки поднимаются в унисон, и одобрительно кивнула головой двум монахиням слева от нее.

- Помолимся, - произнёс священник.

Отец Карилло выпрямил спину, устремив взгляд на алтарь, его лицо было лишено эмоций, в руке он сжимал щелкунчика.

Все девочки снова сели. Сестра Тимоти опустилась на свою скамью. Священник у алтаря опустил глаза и покачал головой. Я глянул на отца Бобби с открытым ртом, не в силах скрыть своего удивления.

- Монахини - такие легкие жертвы, - прошептал отец Бобби, подмигивая и улыбаясь.

 

* * *

Адская кухня являлась кварталом со определённым кодексом поведения и неписаным сводом правил, которые можно было применять физически. Существовала иерархия, шедшая от местных членов как ирландской, так и итальянской мафии к сплоченным связям пуэрториканских букмекеров и ростовщиков, а оттуда к небольшим группам организованных банд, набираемых для выполнения самых разнообразных работ, от взимания долгов до сбора ворованного. Мои друзья и я были последней ступенькой подобной окрестной иерархии, мы могли свободно бродить по её улицам и играть в наши игры, от нас требовалось только следовать правилам. Иногда нас нанимали для выполнения простейших поручений, большинство из которых было связано с передачей или получением денег.

Преступления против жителей района не допускались, и в тех редких случаях, когда они действительно имели место, назначаемые наказания были суровыми, а в некоторых случаях и фатальными. Пожилым следовало помогать, а не обижать. Район нужно было поддерживать, а не лишать чего бы то ни было. Бандам не разрешалось вербовать тех, кто не хотел этого. Употребление наркотиков не одобрялось, а наркоманы подвергались остракизму, их считали неудачниками, которых следует избегать.

Несмотря на то, что жители Адской кухни зачастую прибегали к насилию, это был один из самых безопасных районов Нью-Йорка. Посторонние без страха гуляли по его улицам, молодые пары без опасений гуляли по пирсам Вест-Сайда, старики выгуливали внуков в парке ДеВитт Клинтон, ни оглядываясь в страхе.

Это было место невинности, управляемое коррупцией. Не случалось ни перестрелок, ни убийств без причины. Мужчины, носившие оружие в Адской кухне, слишком хорошо осознавали свою силу. Крэк еще не успел завоевать популярность, а денег на кокаин не хватало. Когда я был ребенком, самым популярным наркотиком считался героин, и имелась лишь небольшая горстка закоренелых наркоманов, большинство из которой были молоды и послушны, подпитывая свои потребности денежными подачками и мелким воровством. Они покупали наркотики за пределами района, так как наркодилеры в Адской кухне не приветствовались. Те, кто игнорировал устные предупреждения, списывая их на бред толстых стариков, расплачивались жизнью.

Один из самых ярких образов, которые я помню из своего детства: я стою под уличным фонарем в дождливую ночь, держа отца за руку и глядя в лицо мертвого человека, с распухшим лицом и связанными руками, висящего на веревке. Он был наркоторговцем из пригорода, толкавшим героин в Адской кухне. Проданная им доза убила двенадцатилетнего сына пуэрториканского курьера.

Это была последняя доза, которую он продал тут.

 

* * *

Дружба была так же важна, как и верность соседям. Наши друзья придавали нам идентичность и чувство принадлежности. Они составляли компанию, которой можно было доверять, и которая выходила за рамки семьи. Домашняя жизнь большинства детей Адской кухни была буйной и наполненной борьбой. Оставалось мало времени для сближения, мало внимания уделялось воспитанию и мало времени отводилось для детских удовольствий. Их приходилось искать в каком-нибудь другом месте, обычно на улице в компании друзей. С ними можно было смеяться, рассказывать глупые анекдоты, обмениваться оскорблениями и книжками, а также обсуждать спорт и фильмы. Можно было даже поделиться своими секретами и грехами, осмелиться рассказать другому человеку, что думаешь о важных детских проблемах, например о том, как подержать девочку за руку.

Жизнь в Адской кухне была тяжелой. Жизнь без друзей ещё тяжелее. Большинству детей там посчастливилось найти себе друга, на которого они могли рассчитывать. Я нашел троих. Все они были старше, наверное, мудрее и, без сомнения, умнее. Нет ни одного моего детского воспоминания, в котором они бы не присутствовали. Они были частью любого момента счастья, который случался со мной.

Я был недостаточно крут, чтобы вступить в банду, и меня совсем не волновало стремление членов банд к постоянным конфронтациям. Но я был слишком разговорчив и общителен, чтобы оставаться одиночкой. Я жил и выживал во взрослом мире, но мои заботы были заботами растущего мальчика—я знал больше о «Трех балбесах» [трио американских артистов водевиля, а также комедийных актёров, период активности которых пришёлся на 1922—1970-е годы], даже о Шемпе [Samuel Horwitz/Сэмюэл Хорвиц, 1895-1955, известный американский актер и комик], чем об уличных бандах. Меня больше волновала сделка, которую собирались совершить Янки [профессиональный бейсбольный клуб, базирующийся в Бронксе], чем стрельба, произошедшая через три дома. Я задавался вопросом, почему Джеймс Кэгни [James Cagney, 1899-1986, американский актёр театра и кино, артист водевилей и танцор] перестал сниматься в фильмах и есть ли в стране полицейский лучше, чем Джек Уэбб из «Драгнете» [Jack Webb, 1920-1982, американский актёр, продюсер, режиссёр и сценарист кино и телевидения, работавший в период 1940-80-х годов, и снявший в 1954 году детективный фильм «Dragnet»]. В районе, где еще не было Малой лиги, я работал над тем, чтобы бросать кручённые мячи, как Уайти Форд [Whitey Ford, 1928-2020, американский профессиональный бейсбольный питчер]. Окруженный квартирами, лишенными книг, я внимательно изучал произведения всех писателей-авантюристов, которые имелись в местной библиотеке. Как и большинство мальчишек моего возраста, я создал свой собственный мир и снабдил его людьми, встреченными мной в книгах, спорте, фильмах и телепередачах, сделав его местом, где вымышленные персонажи оказались для меня такими же реальными, как те, кого я видел каждый день. Это был мир, в котором имелось место для тех, кто чувствовал себя так же, как я, кто ненавидел Диснея, но любил Рэда Скелтона [Red Skelton, 1913-1997, американский артист, наиболее известный своими национальными радио- и телешоу между 1937 и 1971 годами]; кто предпочитал брусок Хорошего юмора [марка популярного мороженного] вафельным трубочкам мистера Софти [Mister Softee - грузовики-лавки по продаже мороженного]; кто ходил в цирк братьев Ринглинг в надежде, что надоедливый парень, выпущенный из пушки,  не попадает в сетку; и кто задавался вопросом, почему полицейские в нашем районе совсем не похожи на Ли Марвина из отряда M [Lee Marvin, 1924-1987, американский киноактёр, игравший в криминальном сериале «M Squad», выходившем с 1957 по 1960 год на канале NBC].

Это был мир, созданный для трех моих друзей.

 

* * *

Мы стали друзьями за обедом.

Однажды днем ​​распространился слух, что три профессиональных рестлера - Клондайк Билл, Бо Бо Бразил и Хейстэк Калхун - обедают в отеле Holiday Inn на 51-й улице. Я бросился туда и обнаружил Майкла, Джона и Томаса, которые стояли снаружи и, вглядываясь через стеклянное окно фасада ресторана, наблюдали, как большие мужчины пожирают толстые бутерброды и куски пирога. Я знал этих ребят по школьному двору и окрестностям, но боялся приближаться к ним. А это глазение на рестлеров сразу же отбросило в сторону все мои страхи.

- Они даже не останавливаются, чтобы пережевать, - удивился Джон.

- Таким большим парням не нужно жевать, - возразил ему Томми.

- Хейстэк за ужином съедает по четыре бифштекса, - сказал я, проталкиваясь мимо Майкла, чтобы получше рассмотреть. - Каждый вечер.

- Расскажи нам то, чего мы не знаем, - пробормотал Майкл, глядя на рестлеров.

- Пойду посижу с ними, - бросил я небрежно. - Можете тоже пойти, если хотите.

- Ты их знаешь? - спросил Джон.

- Еще нет, - сказал я.

Мы вчетвером прошли через двери ресторана и подошли к столу рестлеров. Те были увлечены разговором среди пустых тарелок и стаканов. Они повернули головы, когда увидели нас.

- Вы, ребята, заблудились? - спросил Хейстэк.
Его волосы и борода были лохматыми и длинными, на нем был комбинезон с нагрудником, достаточно большой, чтобы накрыть целый банкетный стол. В рестлерских журналах его вес оценивали в 620 фунтов, и я был поражен, что такой крупный мужик смог протиснуться за этот стол.

- Пока нет, - сказал я.

- Тогда что тебе нужно? - спросил Клондайк Билл. Его волосы и борода были темнее и гуще, чем у Калхуна, и он был вдвое меньше, что делало его вторым по величине человеком, которого я когда-либо видел.

- Я много раз видел, как вы боретесь, - сказал я. Я указал пальцем на троих мальчишек позади меня. - Как и все мы.

- Вы болеете за нашу победу? - спросил Бо Бо Бразил. Он был более мускулистым, чем его соратники, и выглядел как скульптурный камень, прислоненный к окну, его бритая черная голова блестела, а глаза были ясными и яркими. Был широко известен один приём Бо Бо - сокрушающий удар головой, - о котором говорилось, что это достаточно жестокое оружие, способное оставить противника парализованным.

- Нет, - сказал я.

- Почему нет? - потребовал ответа Калхун.

- Обычно ты сражаешься с хорошими парнями, - произнёс я, и мои ладони вспотели.

Хейстэк Калхун поднял со стола большую руку и положил её мне на плечо и шею. Один только её вес заставил мои ноги дрожать. Он дышал через рот, воздух выходил густыми выдохами.
- Твои друзья думают так же?

- Да, - сказал я, не давая им возможности ответить. - Мы все болеем против тебя.

Хейстэк Калхун громко рассмеялся, жир его тела судорожно содрогнулся, его свободная рука хлопнула по столешнице. Клондайк Билл и Бо Бо Бразил быстро присоединились к нему.
- Принесите стулья, ребята, - произнёс Кэлхун, беря стакан воды, чтобы заглушить свой смех. - Садитесь с нами.

Мы провели больше часа в их компании, столпившись вокруг их стола, угостившись четырьмя кусками вишневого пирога, четырьмя шоколадными коктейлями и рассказами о мире борцов. У нас не сложилось впечатления, что они зарабатывают много денег и, судя по их покрытым шрамами лицам и кривым ушам, мы поняли, что это нелегкая жизнь. Но истории, которые они рассказывали, были полны энтузиазма и острых ощущений от работы на аренах по всей стране, где люди платили деньги, чтобы поиздеваться и повеселиться каждую ночь. Для наших юных ушей быть борцом звучало гораздо лучше, чем быть циркачом.

- Ребята, у вас есть билеты на вечер? - спросил Хейстэк, делая знак официантке.

- Нет, сэр, - сказал Джон, подбирая последние крошки пирога.

- Подойдите к кассе к семи, - сказал Калхун, медленно вибираясь из-за стола. - Вы будете сидеть у ринга в семь тридцать.

Мы пожали друг другу руки - наши исчезли в их ладонях - и поблагодарили их, глядя с трепетом вверх, пока они улыбались и гладили нас по макушкам.

- Смотрите, не разочаруйте нас, - предупредил Клондайк Билл, уходя. - Мы хотим слышать, как вы будете громко и отчетливо свистеть сегодня вечером.

- Мы не подведем, - сказал Томми.

- Если хотите, мы будем чем-нибудь бросаться, - сказал Джон.

Мы стояли у стола и смотрели, как они выходят из гостиницы на Десятую авеню; как трое крупных мужчин мелкими шажками направляются в сторону Мэдисон-Сквер-Гарден и белых огней переполненной арены.

 

* * *

Я был младше моих друзей на три года, и все же они относились ко мне как к равному. У нас было так много общего, что как только меня приняли в их круг, мой возраст перестал быть какой-то проблемой. Верный признак того, что меня приняли - менее чем через неделю после знакомства мне дали прозвище. Они прозвали меня Шекспиром, потому что я никогда не бывал без книги.

Каждый из нас был единственным ребенком в разрушающемся браке.

Мой отец, Марио, работал мясником - профессия, которую он освоил в тюрьме, отбывая шесть лет лишения свободы за непредумышленное убийство второй степени. Жертвой была его первая жена. Битвы, случавшиеся между моим отцом и моей матерью, Джоанной - молчаливой, сердитой женщиной, прятавшейся в молитве, стали местными легендами. Мой отец был аферистом, рисковавшим своим небольшим заработком, и умевшим потратить то, чего у него никогда не было. Тем не менее, у него всегда находились время и деньги, чтобы купить мне и мои корешам мороженое или газировку, когда он замечал нас на улице. Он был человеком, который, казалось, чувствовал себя более комфортно в компании детей, чем в мире взрослых. В детстве по причинам, которые я никак не мог выразить словами, я всегда боялся, что мой отец исчезнет. Что однажды он уйдет и не вернется. Это был страх, вызванный его разлукой с моей матерью, когда я не слышал о нем неделями.

 

Двенадцатилетний Майкл был старшим из моих корешей. Его отец, строитель Дэвлин Салливан, воевал в Корее и за свои труды заработал стальную пластину в голове. Вечно сердитый, мистер Салливан постоянно сквернословил и страдал от жажды. Высокий и крепкий, мускулистый от работы, он держался на расстоянии от жены, неделями живя с множеством любовниц, которые проматывали его деньги, а затем выгоняли его вон. Мать Майкла, Ханна, всегда принимала его обратно и прощала ему все его прегрешения. Майкл никогда не говорил о своем отце, совсем не так, как я, и, казалось, чувствовал себя неловко в те редкие моменты, когда я видел их вместе.

Непрочный брак его родителей подпитывал у Майкла недоверие к прочным соседским традициям брака, семьи и религии. Он был реалистом среди нас, с подозрением относился к намерениям других, и никогда не доверял словам тех, кого не знал. Именно Майкл удерживал нас на земле.

Однако этот его жёсткий стержень уравновешивался сильным чувством чести. Он никогда не делал ничего, что могло бы нас смутить, и не требовал того же взамен. Он никогда не подшучивал над теми, кого считал слабым, и всегда вставал на защиту тех, кто, по его мнению, не мог защитить себя. Этот жесткий кодекс был отражением того, что он читал в книгах, и смотрел в шоу. Только однажды я видел слёзы на его глазах - это случилось ближе к концу бродвейской постановки «Камелота» - он был поражён предательством Ланселота. Его любимцем из «Трех мушкетеров» был беспокойный Арамис, и когда мы заводили игру, основанную на телевизионном шоу или фильме, Майкл всегда подбирал себе роль лидера, будь то персонаж Вика Морроу в «Борьбе!» [Vic Morrow, 1929-1982, американский актёр, режиссёр и продюсер, сыгравший главную роль в телесериале 1960-х «Combat!»] или Элиот Несс в «Неприкасаемых» [Eliot Ness, 1903-1957, специальный агент министерства финансов, которому удалось посадить гангстера Аль Капоне в тюрьму на 11 лет; «The Untouchables / Неприкасаемые» - сериал, шедший на канале ABC в 1959-1963 гг.].

Рассмешить Майкла было труднее, чем остальных. Он играл роль старшего брата и поэтому должен был сохранять определенную степень серьёзности. Он стал первым из нас, у кого появилась постоянная девушка, Кэрол Мартинес с 49-й улицы - наполовину ирландка, наполовину пуэрториканка, и последним в нашей команде, кто научился ездить на велосипеде. Когда он был моложе, его называли Пятнистым из-за десятков веснушек, усеивающих его лицо и руки, но не часто, поскольку он ненавидел это прозвище, и веснушки стали исчезать по мере приближения к половому созреванию.

Именно Майкл держал в страхе соседских взрывоопасных мальчишек постарше, зачастую всего лишь взглядом или движением, укреплявшим его положение нашего лидера, титул, который он принимал, но никогда не признавал. Это была просто его роль, его место.

 

В те годы, когда мы были детьми, отец Томми Маркано находился в Аттике на севере штата Нью-Йорк, отбывая семилетний срок за вооруженное ограбление. Билли Маркано был профессиональным преступником, державшим свою жену Марию в стороне от своих дел. Как и большинство соседских матерей, Мария была искренне религиозной, проводившей всё свободное время в помощи приходским священникам и монахиням. Все годы, пока ее муж находился в тюрьме, она оставалась преданной женой, работая телефонисткой в ​​нелегальной букмекерской конторе.

Томми скучал по отцу и каждый вечер перед сном писал ему письмо. Он носил в заднем кармане джинсов смятую фотографию их двоих и смотрел на нее по нескольку раз в день. Если Майкл был мозгом нашей группы, то Томми был ее душой. Он обладал мягкой добротой, и делился всем, что имел, никогда не завидуя чужому дару или удаче. На улице его звали Маслом, потому что он намазывал его на всё, что ел, и казался обретшим самоё большое счастье, когда в одной руке у него была свежая булочка, а в другой - чашка горячего шоколада. Он был застенчивым и избегал любой возможности привлечь к себе внимание, но все же играл в Десятки, уличную игру, где главное - как можно сильнее оскорбить противника [Dozens - словесная игра между двумя участниками, обычная в черных сообществах США, где участники оскорбляют друг друга, пока один из них не сдается].

Я не помню Томми без улыбки на лице, с глазами, горящими желанием разделить смех, даже если он приходился на его счет. Единственный раз, когда я увидел у него намек на печаль, случился, когда я был вместе с моим отцом, поэтому я приложил все усилия, чтобы заставить его присоединиться к тому, чем мы с отцом планировали заняться. Мой отец, любивший поесть не меньше Томми, обычно соглашался. Когда же Томми согласился, его улыбка быстро вернулась на место.

В то время как Майкл казался старше своих лет, Томми выглядел младше своих одиннадцати. У него была мальчишеская приветливость и стремление угодить. Он обладал хорошо подвешенным языком, быстро находил ответ и никогда не забывал пошутить. Его шалости, по большей части, были с налётом невинности. Томми никогда бы не захотел быть лидером компании, и никогда бы не чувствовал себя комфортно с подобным бременем. Его характеру больше соответствовало другое - идти рядом, наблюдать, слушать и всегда улыбаться.

Ещё он обладал природной способностью к конструированию - мог позаниматься с выброшенным куском дерева или старой трубкой, и у него получался самодельный деревянный поезд или флейта. Он никогда не хранил свои творения и никогда не продавал свои поделки. Многие из его творений отправлялись в тюрьму к его отцу. Ему никогда не говорили, получает ли их его отец, а он никогда и не спрашивал.

 

Джона Рейли воспитывала мать, привлекательная женщина, у которой едва хватало времени на что-то, кроме церкви, ее работы билетёршей бродвейского театра и её приятелей. Отец Джона был мелким бандитом, застреленным в ходе ограбления бронированного грузовика в Нью-Джерси менее чем через неделю после рождения сына. Джон ничего не знал об этом человеке. «Ни одной фотографии», - сказал он мне однажды. «Ни свадебного фото, ни его снимков с флота. Никто не говорит о нём и не упоминает его имени. Как будто его и не было».

Джон воспитывался руками многочисленных поклонников своей матери - нескончаемому потоку мужчин - знавших только один способ справиться с мальчиком. Он редко говорил о побоях, но мы все знали, что такое случалось часто.

Несмотря на то, что он был всего на четыре месяца младше Майкла, Джон был самым маленьким в нашей группе и его прозвали Графом из-за его увлечения графом Монте-Кристо, который был и моей любимой книгой. Джон был дерзок и обладал самым острым чувством юмора среди всех нас. Он любил комедии и часами обсуждал, были ли Три Балбеса одаренными комиками или просто придурками, колотившими друг дружку.

Он был нашим сердцем, невинным, окруженным насилием, которое он не мог предотвратить. Он был самым красивым среди нас и часто пользовался улыбкой и подмигиванием, чтобы избежать неприятностей. Он любил рисовать, изображая темным карандашом на тонких полосах бумаги парусники и круизные лайнеры. Он проводил дни у пирсов, кормил голубей, смотрел, как волны бьются о причал, и рисовал красочные картинки океанских лайнеров в порту, заполняя их палубы знакомыми лицами соседей.

Он был прирожденным мимом, заказывая кусочки пиццы, как Джон Уэйн [John Wayne, 1907-1979, американский актёр, которого называли «королём вестерна»], просил библиотечную книгу, как Джеймс Кэгни [James Cagney, 1899-1986, американский актёр театра и кино, артист водевилей и танцор], и разговаривал с девчонками на школьном дворе как Хамфри Богарт [Humphrey Bogart, 1899-1957, американский киноактёр, названный Американским институтом киноискусства лучшим актёром в истории американского кино]. И когда его выходка вызывала смех, довольный своей миссией Джон удалялся. Он скрывал уродство своей домашней жизни за щитом шуток. Он никогда не стремился причинить боль, её было и так много в его повседневной жизни. Джон больше, чем кто-либо из нас нуждался в чьей-то ответной улыбке.

Вместе, мы четверо находили друг в друге утешение и безопасность, которых больше нигде не могли найти. Мы доверяли друг другу и знали, что среди нас нет предателей. Мы ничего не имели - ни денег, ни велосипедов, ни летнего лагеря, ни каникул. Ничего, кроме друг друга.

Для нас это было все, что имело значение.

 

3

Католическая церковь играла большую роль в нашей жизни. Церковь Священного Сердца была центром района, служившим нейтральным местом для встреч, мирным убежищем, где можно было обсудить проблемы и успокоить эмоции. Священники и монахини этого района были заметны своим присутствием и привлекали наше внимание, если уж не наше уважение.

Я и мои друзья ходили в среднюю школу Священного Сердца на Западной 50-й улице - большое здание из красного кирпича прямо напротив дома №111. Наши родители платили за обучение по 2 доллара в месяц, каждое утро сплавляя нас туда в обязательной униформе: темно-бордовых брюках для мальчиков и юбках для девочек, в белых рубашках с красными галстуками на застежках.

Школе хватало проблем, и недостаток учебных пособий был наименьшей из них. Большинство из нас были отпрысками жестоких семей, склонными к насилию, ежедневно устраивающими драки на школьном дворе. Драки зачастую случались в ответ на кажущееся пренебрежение или нарушение неписаного кодекса поведения. Все ученики делились на группировки, в основном, по этническому признаку, что только усиливало напряжение в и без того напряженных ситуациях.

Помимо нестабильности и капризного характера этнических группировок, учителя в переполненных классах сталкивались с языковыми барьерами. После третьего класса учеников делили по половому признаку: сестры-монахини учили девочек, а священники и братья-монахи работали с мальчиками. Каждый учитель вел класс, в котором в среднем имелось около тридцати учеников, более половины из которых дома не говорили по-английски. Чтобы поддержать свои семьи, многие дети после школы работали, тем самым сокращая время, затрачиваемое ими на свои домашние задания.

Мало кто из учителей соглашался поработать после трехчасового звонка. Однако существовали некоторые - как и во всех школах - кого это заботило, и кто находил время, чтобы подтянуть ученика, поддержать интерес, поставив цель за пределами района.

Брат Ник Каппас после школы терпеливо помогал мне выучить базовый английский, которому я не мог научиться дома, потому там оба моих родителя говорили по-итальянски. Другой, отец Джерри Мартин, черный священник из Глубинного Юга, открыл мне глаза на ненависть и предрассудки, существовавшие за пределами Адской Кухни. Еще один, отец Эндрю Нилон, пожилой священник с сильным бостонским акцентом, подогрел мой интерес к американской истории. Ещё был отец Роберт Карилло, мой соперник по эскападе с щелкунчиком, единственный из местного духовенства родившийся и выросший в Адской кухне.

Отцу Бобби, как его называли соседские ребята, было за тридцать, он был высок и мускулист, с густыми, темными, вьющимися волосами, без морщин на лице и с телом спортсмена. Он играл на органе на воскресных мессах, присматривал за алтарниками, преподавал в пятом классе и каждый день по два часа играл в баскетбол на школьном дворе. Большинство священников любили проповедовать с кафедры; Отец Бобби любил поговорить один на один во время игры. Он был единственным священником в округе, который побуждал нас лучше учиться и всегда был готов помочь, если возникали проблемы.

Именно Отец Бобби познакомил меня и моих друзей с такими авторами, как сэр Артур Конан Дойл, Виктор Гюго и Стивен Крейн [Stephen Crane, 1871-1900, американский поэт, прозаик и журналист], еще больше прививая нам страсть к написанному. Он выбирал произведения и авторов, с которыми, по его мнению, мы могли бы себя отожествлять, и которые могли на короткое время помочь нам избежать войн, ведущихся каждую ночь в наших квартирах.

Именно от него мы узнали о таких книгах, как «Отверженные», «Дерево растет в Бруклине»[«A Tree Grows in Brooklyn» (1943) - культовый роман американской писательницы Бетти Смит о решимости противостоять трудностям] и «Колокол для Адано» [«A Bell for Adano» (1945) - роман Джона Херси, получившего за него Пулитцеровскую премию], а также о том, как устроить себе ночник, и не пострадать при этом от домашних. Ему это было легко, потому что он родился и рос в таких же условиях. Он понимал, что значит засыпать под покровом страха.

Остальное духовенство не было так заботливо. Многие следовали примеру родителей и прибегали к насилию ради соблюдения правил своего класса. В католической школьной системе 1960-х телесные наказания являлись допустимыми. Духовенство, по большей части, получало родительское благословение обращаться с нами так, как они считали нужным. Большинство священников и братьев-монахов хранили толстые кожаные ремни в верхнем ящике своих столов. Монашки предпочитали линейки и весла. Но не являлись исключениями удары кулаком или резкие пощечины.

Никто не пользовался демонстрацией силы больше, чем брат Грегори Рейнольдс, лысый мужчина средних лет с широким подбородком и круглым пивным животом. Он всегда держал в руке кожаный ремень, ходил взад и вперед по проходам в классе, размахивая им при малейшей провокации. Пропущенное домашнее задание предполагало четыре резких удара по каждой руке. За опоздание предназначалось два удара. Улыбка, ухмылка, взгляд в неправильном направлении могли легко воспламенить его гнев и заставить кожаный ремень врезаться в руку или лицо.

Брат Рейнольдс был сердитым человеком, его срывы подогревалось выпивкой и являлись ответом на замечания, что он плохо справляется со своей работой. Мы все прочувствовали боль от его ремня. Мои друзья и я справлялись с этим примерно так же, как и со всеми другими нашими проблемами - посредством юмора, шалостей и шуток. Мы считали, что если нельзя их победить, то, по крайней мере, мы сможем посмеяться над ними. С уверенностью заявляю, что на голову брата Рейнольдса сбросили больше воздушных шариков, наполненных водой, доставили к дверям больше пиццы, украли из его кабинета больше шарфов, перчаток и шляп, чем у любого священника в истории Адской кухни. Он всегда подозревал меня и моих друзей, но ему не хватало доказательств.

Однажды я вручил ему все доказательства, в которых он едва ли нуждался.

Я заскучал посреди урока математика, который, казалось, никогда не закончился. Чтобы скоротать время, я соскрёб с подоконника приоткрытого окна снег и слепил снежок. Я сидел в последнем ряду рядом со шкафом для одежды. И поспорил на кислый огурец с прыщавым пуэрториканским парнем по имени Гектор Мандано, что смогу завинтить снежок, бросив его с моего места позади в открытое слева окно впереди. Окна в классе всегда были открыты, независимо от погодных условий, так как учителя считали, что свежий воздух заставляет учеников пребывать в бодром настрое. Мы никогда не возражали, особенно в холодные месяцы, когда в здании топили так, чтобы самый сильный ученик тонул в лужах пота.

Брат Рейнольдс стоял ко мне спиной, записывая на доске условия математических задач. Он находился в нескольких футах справа от открытого окна. Поскольку я твердо верил в свою способность бросать кручёные мячи и был готов на все ради кислого огурца, я швырнул снежок через всю комнату, уверенный, что тот пролетит как надо.

Уайти Форд был бы недоволен моим броском. «Снежок» не только не крутился, но и набирая скорость, как ракета, летел прямиком к затылку брата Рейнольдса. Он врезался со звуком, который я слышал только в мультфильмах. Весь класс сделал один общих выдох. Моей единственной надеждой на выживание было то, что снежок стукнул монаха достаточно сильно, чтобы вызвать кровоизлияние в мозг.

Но этого не случилось.

Брат Рейнольдс летел по проходу, как сорвавшийся с привязи бык, лупя во все стороны своим кожаным ремнём, поражая невинных и направляясь прямиком ко мне, виноватому. Он набросился на меня, с нарастающей яростью из-за случившегося с ним конфуза, нанося удары по рукам, голове и телу, пока я, отбиваясь, не упал на колени в изнеможении. Но ничто не могло остановить волны смеха вокруг, который стал настолько громким, что перевесил всю мою боль.

Воспоминания о брате Грегори Рейнольдсе, стряхивающем снег с затылка, о его лице, пылающем как факел, о его глазах, выкатившихся от ярости - он был слишком разгневан, чтобы произносить слова - навсегда останутся со мной, как и смех, который я слышал в классе в тот унылый день.

Брат Рейнольдс умер менее чем через два года после этого случая от сердечного приступа и чрезмерного потребления алкоголя. На его поминках, когда он лежал в открытом гробу, окруженном множеством цветов и потоком скорбящих, кто-то в глубине комнаты рассказал историю о снежке, который был совсем не закручен.

И снова разразился смех.

 

4

В церкви Святого Сердца стояла тишина, верхний свет освещал длинные ряды деревянных скамеек. Семь женщин и трое мужчин сидели сзади, молитвенно сложив руки в ожидании разговора со священником.

Мы с друзьями проводили много времени в этой маленькой, компактной церкви с большим мраморным алтарем по центру. Каждый из нас побывал алтарником, работая по обычному графику воскресных, а иногда и будних месс. Кроме того, мы также должны были помогать на похоронах, распространяя темные облака ладана над гробами умерших. Всем хотелось участвовать в заупокойных мессах, так как служба включала в себя трехдолларовую оплату и возможность прикарманить ещё больше, если постараться выглядеть очень мрачно.

Кроме того, мы ходили на мессу раз в неделю, а иногда и чаще, особенно если отцу Бобби требовался кто-то, кто сопровождал бы пожилых прихожан на вечерние службы в будние дни. Иногда я просто заходил в церковь и часами сидел там один или с кем-нибудь из друзей. Мне нравился вид и запах пустой церкви со статуями святых и витражами. Я ходил не столько молиться, сколько расслабиться и отвлечься от внешних событий. Мы с Джоном заходили туда чаще остальных. Мы были единственными в нашей компании, кто задумывался о вступлении в духовенство - мысль, казавшаяся нам привлекательной из-за её гарантированного билета за пределы района. Этакая католическая версия лотереи. Мы были слишком юны, чтобы разбираться в проблеме безбрачия; больше всего нас волновало то, как мы будем выглядеть с воротничком священника.

Мы с Джоном были заинтригованы полномочиями, которыми наделялся священник. Умение служить мессу, совершать последние обряды, крестить младенцев, проводить свадьбы и - что лучше всего - сидеть в темной будке и слушать, как другие исповедуются в своих грехах. Для нас таинство исповеди являлось как бы допущением в тайный мир предательства и обмана, где люди открыто признавались в темных злодеяниях и гнусных неосторожностях. Все это прикрывалось зонтиком благочестия и уединения. Исповедь была лучше любой книги, которую мы могли достать, или любого фильма, который мы могли посмотреть, потому что грехи были реальными, совершенными людьми, которых мы действительно знали. Искушение стать частью этого обряда было слишком велико, чтобы сопротивляться.

По обе стороны от Священного Сердца стояли две кабинки для исповеди, у стен, поблизости от задних скамеек, каждая была завешена тяжелыми пурпурными занавесками. Толстая деревянная дверь в центре исповедальни запиралась изнутри. Две небольшие сетчатые перегородки, закрываемые раздвижными деревянными панелями, позволяли священнику, если он бодрствовал, сидеть и слушать грехи своего прихода. Каждую субботу днем ​​с трех до пяти вечера в эти кабинки заходило небольшое количество прихожан. Там должны были раскрываться все дела, каждое проклятие, каждый проступок, совершённые ими в течение недели. В те дни на Адской кухне было не найти лучшего места.

Мы с Джоном усаживались в церкви каждую субботу после обеда. Мы знали, что отец Тим МакЭндрю, старый, усталый и слабослышащий, всегда принимал первый час в одной из кабинок, ближайшей к алтарю. Отец МакЭндрю имел склонность сурово наказывать за малейшие прегрешения, независимо от того, слышал ли он признание или только думал, что слышал. Особенно он был строг с детьми и замужними женщинами. Самобичевание стоило дюжины «Аве Мария» и полудюжины «Отче наш».

Несколько раз, и всегда по моему почину, мы с Джоном прокрадывались в кабинку напротив кабинки МакЭндрю, закрывались там и подслушивали грехи, о которых могли только читать. Мы не могли представить себе, какое наказание могло нас ждать, если бы нас поймали, но каким бы оно не оказалось, оно вряд ли бы могло затмить радость от известия о грехопадении соседа.

Я сидел во второй кабинке, втиснувшись на небольшую деревянную скамейку, спиной к прохладной стене. Граф, Джон Рейли, сидел рядом со мной.
- Парень, если нас поймают, нас сожгут, - прошептал он.

- А что, если там наши матери? - спросил я. - Что, если мы, в конце концов, услышим их признания?

- А что, если мы услышим что-нибудь похуже? - спросил Джон.

- Например?
Я не мог представить себе ничего хуже.

- Например, убийство, - сказал Джон. - Что, если кто-то сознается в убийстве?

- Расслабься, - я постарался сказать это как можно убедительнее. - Все, что нам требуется, это посидеть, послушать и не засмеяться.

В десять минут четвертого две женщины встали с задней скамьи и направились к первой исповедальне, готовые рассказать свои грехи человеку, который их не слышал. Они встали по обе стороны внутреннего окошка, раздвинули шторы, опустились на колени и стали ждать, когда откроются маленькие деревянные дверцы.

Через несколько секунд стенки нашей кабинки тоже ожили.

- Поехали, - сказал я. - Приготовься.

- Боже, помоги нам, - произнёс Джон, крестясь. - Боже, помоги нам.

Справа от нас мы услышали тихий кашель человека, который, шаркая, встал на колени и оперся локтем о небольшой выступ перед собой. Он жевал жевательную резинку и глубоко вдохнул, ожидая, пока откроется дверца.

- Мы его знаем? - спросил Джон.

- Тише!

С другой стороны кабинки послышался чих женщины, которая рылась в открытой сумочке в поисках платка. Она высморкалась, поправила платье и стала ждать.

- Которая? - спросил Джон.

- Где парень, - сказал я и сдвинул маленькую дверцу справа от меня. Толстые губы, нос и щетина мужчины смотрели на нас, отделённых от него только деревянным сетчатым экраном, его тяжелое дыхание согревало нашу сторону кабинки.

- Благословите меня, Отец, потому что я согрешил, - произнёс он, молитвенно сложив руки. - Прошло два года с моей последней исповеди.

Джон схватил меня за плечо, а я пытался унять дрожь в ногах. Никто из нас не произнёс ни слова.

- Я совершал плохие поступки, Отец, - сказал мужчина. - И я хочу, чтобы вы простили их все. Я играю, проигрываю все деньги за аренду на лошадях. Вру моей жене, иногда бью ее, детей тоже. Это всё плохо, Отец. Надо выбраться из этой дыры. А что я могу поделать?

- Молитесь, - произнёс я самым своим низким голосом.

- Я молился, - продолжил мужчина. - Не помогает. Я должен деньги ростовщикам. Очень много. Отец, ты должен мне помочь. Это место, куда ты обращаешься за помощью, верно? Мне больше некуда идти. Вот что.

Мы с Джоном, затаив дыхание, молчали.

- Отец, ты здесь? - спросил мужчина.

- Да, - ответил я.

- Ну, - сказал мужчина. - Что же будет?

- Три «Аве Мария», - сказал я. - Одну «Отче наш». И да благословит вас Господь.

- Три «Аве Мария», - произнёс мужчина. - Что, черт возьми, это даст?

- Это для вашей души, - ответил я.

- К черту мою душу! - громко сказал мужчина. - И нахуй тебя, чёртов нахлебник!

Мужчина встал, раздвинул пурпурные шторы, свисавшие справа от него, и выскочил из кабинки, его вспышка привлекла внимание тех, кто ждал своей очереди.

- Все прошло хорошо, - сказал я Джону, который наконец ослабил хватку на моем плече.

- Не поступай так с женщиной, - сказал Джон. - Я тебя умоляю. Давай просто уйдём отсюда.

- Как? - спросил я.

- Не принимай больше, - сказал Джон. - Пусть все идут в другую кабинку. Пусть они решат, что здесь никого нет.

- Давай примем еще одного, - сказал я.

- Нет, - возразил Джон. - Мне слишком страшно.

- Еще одного, - взмолился я.

- Нет.

- Ну только ещё одного.

- Одного, - сказал Джон. - После чего уходим отсюда.

- Как скажешь, - согласился я.

- Клянёшься?

- В церкви нельзя клясться, - сказал я.

 

* * *

Женский голос был тихим и мягким, почти шёпотом. Край вуали свисал ей на лицо, ее руки были сжаты в темноте кабинки, кончики ногтей царапали деревянную основу.

- Благословите меня, Отец, - начала она. - Прошло шесть недель с моей последней исповеди.

Мы оба знали, кто она такая, не раз видели, как она прогуливается по улицам Адской Кухни под ручку с последним мужчиной, который ей приглянулся. Это была женщина, которой улыбались наши отцы, а матери советовали не обращать на нее внимания.

- Я не довольна своей жизнью, Отец, - сказала она. – Всё так, что я не хочу просыпаться по утрам.

- Почему? - спросил я, мой голос был приглушён рубашкой Джона.

- Всё неправильно, - сказала она. - Все, что я делаю, неправильно, и я не знаю, как остановиться.

- Ты должна молиться, - ответил я.

- Верно, Отец, - продолжила она. - Поверьте мне, это так. Каждый день. Но это не приносит никакой пользы.

- Принесёт, - сказал я.

- Я сплю с женатыми мужчинами, - продолжала женщина. - Семейными мужчинами. Утром я говорю себе, что это будет в последний раз. Но так никогда не бывает.

- Однажды так будет, - сказал я, наблюдая, как ее руки сжимают бусины четок.

- Это должно случиться поскорее, - произнесла женщина, сдерживая слёзы. - Я беременна.

Джон посмотрел на меня, закрыв рот обеими руками.

- А отец? - спросил я.

- Оставил номер телефона, - сказала женщина.
Сарказм не смог скрыть грусти в ее голосе.

- Что ты собираешься делать?

- Я знаю, чего вы от меня хотите, - сказала женщина. - И я знаю, что мне делать. Я просто не знаю, как мне поступить.

- Ещё есть время, - сказал я, по шее струился пот.

- У меня много чего есть, - возразила женщина. - Только среди этого нет времени.

Женщина благословила себя, свернула четки и убрала их в передний карман платья. Откинула волосы с глаз и подняла сумочку, лежащую у её колен.
- Мне пора, - произнесла она, а затем, к нашему большому удивлению, добавила:
- Спасибо, что выслушали, ребята. Я ценю это и знаю, что вы не разболтаете.

Она постучала по деревянному экрану двумя пальцами, помахала рукой и вышла из кабинки.

- Она поняла, - сказал Джон.

- Ага, - сказал я. - Она поняла.

- Тогда почему она все это рассказала нам?

- Думаю, она должна была кому-нибудь рассказать.

Джон встал, оттолкнувшись от стены и случайно открыв маленькую дверь в исповедальню. С другой стороны, заслоненный экраном, стоял на коленях мужчина.

- Благословите меня, Отец, потому что я согрешил, - произнёс мужчина глубоким баритоном.

- Ну? - сказал Джон. - Чего стоишь? Ждешь чего-то?

Джон открыл главную дверь, и мы оба вышли из кабинки, склонив головы и молитвенно сложив руки.

 

5

Мы старались проводить как можно больше времени вне наших квартир. У Джона и Томми - Графа и Масла - не было дома телевизоров, Майклу - Пятнистому - не разрешалось ничего смотреть, когда он был один, то есть большую часть его домашнего времяпрепровождения, а мои родители зачастую просто сидели и смотрели 9 канал: Кино на миллион долларов. Радио в наших квартирах обычно настраивали на радиостанции, рассказывающие новости из старых родных городов типа Неаполя или Белфаста. Таким образом, основная часть наших ежедневных развлечений приходилась на наше чтение.

Мы каждый день просматривали Daily News, начиная со спортивных страниц, позволяя Дику Янгу и Джину Уорду провести нас через бейсбольные войны, а затем переходили к криминальным историям, игнорируя все остальное между ними. Мы никогда не покупали Post, поскольку наши отцы предупреждали о ее коммунистических предпочтениях, и в Адской кухне нельзя было найти ни одного номера The New York Times. Мы читали и спорили из-за статей, обвиняя написавшего, если он осмеливался критиковать любимого игрока или злорадствовали над рассказом о преступнике, которого, по нашему мнению, хорошенько отымели.

Мы копили деньги и отсылали их в Classics Illustrated, терпеливо ожидая, когда придёт почтовая посылка. Те комиксы, которые мы не могли купить, мы крали из кондитерских за пределами района. Наша четвёрка держала объединенную коллекцию в нашем подвальном клубе, храня там все наши комиксы - Флэша, Аквамена, Бэтмена, Супермена, Сержанта Рока, Зелёный фонарь - в больших коробках, защищенных полосками пластика, каждая была тщательно промаркирована.

Летом мы собирали бейсбольные карточки и обменивались ими круглый год. Карточки тоже были упорядочены и помечены, и в командном порядке хранились в рядах обувных коробок. Твердый брусок жевательной резинки, который прилагался к каждой пачке, откладывался до поры летних соревнований с бутылочными крышками. Тогда жевательную резинку смешивали со свечным воском и заливали этой смесью пустую крышку от бутылки 7Up для использования в популярной уличной игре.

Ни у кого из нас не было книг - как и у наших родителей. Это была роскошь, которую в Адской кухне могли себе позволить- или хотели бы - лишь немногие. Большинство мужчин обладали грамотностью лишь в той степени, чтобы можно было следить за газетной страницей с лошадиными бегами; женщины ограничились чтением молитвенников и бульварных листков. Люди считали чтение пустой тратой времени. Если они замечали, что ты читаешь, они считали, что тебе больше нечем заняться, и записывали тебя в лентяи. Для меня и моих лучших друзей было чертовски хорошо, что у нас в округе имелась библиотека.

Публичная библиотека в Адской кухне представляла собой большое серое бетонное здание, зажатое между многоквартирным домом и кондитерской. Она была разделен на две части. Детский читальный зал выходил на Десятую авеню, и в нем всегда было многолюдно. Секция для взрослых находилась сзади, она была пустой и достаточно тихой, чтобы в ней можно было спрятать тело. Она хорошо снабжалась и была отлично укомплектована; с полдюжины библиотекарей были привычны к буйному поведению своих посетителей. Библиотека была открыта каждый день, кроме воскресенья, её большие черные двери широко распахивались в девять.

Мы с друзьями прочли довольно много книг в этой библиотеке зимними вечерами после школы. Принося с собой изрядную долю хаоса. Мы смеялись, хотя должны были молчать. Мы приносили с собой еду, хотя это было запрещено. Иногда мы засыпали на своих местах, особенно если предыдущая ночь выдавалась тяжелой. Библиотека была единственным местом, кроме церкви и дома, где запрещалось воровство. За всё время моего пребывания там я не припомню случая, чтобы украли хотя бы одну книгу.

А ещё мы ходили туда за тишиной. В нашей жизни было столько криков и воплей, и, если бы у нас не было подобного убежища, то мы могли, наверное, сойти с ума. Многие в нашем районе действительно сошли с ума. Но не мы. У нас была библиотека. Она походила на дом, который должен был быть у всех нас, но которого никто из нас не имел. И, поскольку она походила на дом, мы, конечно, не просто читали. Мы также устраивали там небольшой ад.

 

* * *

Я сидел за столом светлого дерева в детском зале библиотеки, читая «Графа Монте-Кристо» в твердом переплете, погруженный в мысленную битву, которую Эдмон Дантес вел в своей заброшенной тюремной камере.

- Давай, Шейкс [Shakes от Shakespeare; дословно можно перевести как Трясучка], - сказал Джон, подталкивая меня локтем. - Сделай это.

- Не сегодня, - сказал я, осторожно откладывая книгу, чтобы не потерять место, где читал. - Может быть, завтра.

- Почему не сегодня? - спросил Томми с другой стороны стола.

- Мне что-то не хочется, - сказал я. - Я хочу читать.

- Почитать ты всегда сможешь, - сказал Джон.

- Я всегда смогу свалить стопку книг.

- Бьюсь об заклад на два комикса с Флэшем, ты не сделаешь это сегодня, - сказал Джон.

- Я добавлю ещё два Зелёных фонаря, - сообщил Майкл, поднимая голову от разложенной на коленях брошюрой National Geographic.

- Новые? - спросил я.

- Только получил на днях.

Я кивнул в сторону Томми.
- А как насчет тебя?

- А что я? - захотелось ему узнать.

- Что у тебя?

- Ничего, - ответил Томми. - Я просто хочу посмотреть, как ты это сделаешь.

- Ну? - спросил Майкл. - Как же это будет?

- Выбери книгу, - вздохнул я.

Несколько мгновений спустя я поднялся до самой верхней полки стеллажа с художественной литературой с экземпляром «Моби-Дика» в руке. Джон и Томми стояли в противоположенных концах прохода, наблюдая за проходящими мимо библиотекарями. Подо мной Майкл обеими руками держал деревянную лестницу.

- Не торопись, - сказал он. - У них должен быть перерыв на кофе.

На полке находилось двадцать пять книг, расставленных по авторам. Я прижал дюжину слева от себя в сторону, склонив их к центру. Затем тоже самое проделал с книгами с другой стороны, расположив их так, чтобы каждая зависела от веса тома рядом с ней. Затем вставил «Моби-Дика» посередине полки, поправив его так, чтобы книги слева и справа опирались на него. После чего с удовлетворением осмотрел ряд и спустился по ступеням лестницы.

- Думаешь, сработает? - спросил Майкл.

- Это нельзя пропустить, - заверил я его.

- А кого нам взять? - сказал Томми, подходя к моему правому плечу. - Ну, знаешь, чтобы проверить это?

- Как насчет Калински? - предложил Джон, опираясь одной ногой на основание лестницы. - Все ее ненавидят.

- Не все ее ненавидят, - сказал Майкл. - Так что давай оставим ее в покое.

- Извини, Майки, - произнёс Джон. - Забыл о ней и твоём отце.

- Просто выберите кого-нибудь другого, - сказал Майкл.

- Как насчет мисс Пиппин? - спросил я. - Чей-нибудь отец с ней гуляет?

 

* * *

Томми стоял у конторки посреди большой комнаты, терпеливо ожидая, пока мисс Пиппин, высокая блондинка с обеспокоенным видом, складывала стопку детских книг на картотечный шкаф.

- Привет, - сказала она, поворачиваясь к Томми. - Тебе помочь?

- Я не могу найти книгу, - сказал Томми.

- Ты знаешь её название? - спросила она, одевая очки на цепочки.  - Или кто её написал?

- Она называется «Моби-Дик», - робко сообщил Томми. - Думаю, что её написал парень по имени Герман.

- Ты прав наполовину, - сказала мисс Пиппин. - Её написал Герман Мелвилл. Найти книгу не так уж сложно.

- Замечательно, - Томми кивнул и хлопнул ладонями по стойке. - Вы знаете, что об этом сняли фильм?

- Нет, - сказала мисс Пиппин. - Нет, не знала. Но книга намного лучше.

- Откуда вы знаете? - спросил Томми. - Если вы не смотрели фильм.

- Я знаю, - произнесла мисс Пиппин, выходя из-за стойки. - Иди за мной, и мы достанем тебе твою книгу.

- Прямо за вами, - сказал Томми.

 

* * *

Мисс Пиппин оперлась руками на края стремянки, осматривая книжные полки слева направо. Мы сели за стол позади, только Майкл смотрел на нее. Мы с Джоном сидели напротив друг друга, украдкой бросая взгляды на профиль мисс Пиппин. Мы пристроились за страницами больших книжек с картинками, выглядывая из-за них.

- Что ж, ты не мог долго её искать, - сказала мисс Пиппин Томми. - Вот она. Прямо там.

- Где? - спросил Томми. - Я её не вижу.

- Вон там, - сказала мисс Пиппин, указывая вверх пальцем с острым ноготком. - На верхней полке.

- Прошу прощения, мисс Пиппин, - произнёс Томми. – Я её не вижу. Я оставил свои очки в школе.

- С каких это пор ты носишь очки? - спросила мисс Пиппин. - Я никогда не видел их на тебе.

- Только что получил, - сказал Томми.

- Ну, хорошо, я достану тебе книгу, - сообщила мисс Пиппин. - Но в следующий раз не спеши отказываться от поиска. Найди время, чтобы найти то, что ты хочешь прочитать.

- Так и сделаю, - сказал Томми. - Обещаю.

Мисс Пиппин стала подниматься по лестнице, одной рукой удерживая на месте длинную плиссированную юбку. Томми смотрел вверх, его глаза жаждали поймать вспышку бедра. Майкл повернулся ко мне и подмигнул. Джон, держа перед лицом книгу, создавая вид, что читает её, отчаянно пытался подавить хихиканье.

- Успокойся, - прошептал я.

- Она почти у цели, - сказал Майкл еще тише. - Еще пара шагов.

- Не смотрите вверх, - сказал я. - Пока это не случится.

Томми отвернулся, как только увидел, как пальцы мисс Пиппин обвились вокруг корешка «Моби-Дика». Она слегка потянула книгу, вытаскивая ее из ряда. Томик легко скользнул в ее руку, ослабив давление на другие книги на полке, заставляя их падать в ее направлении.

Первые две пролетели сбоку от головы мисс Пиппин, сорвав красную ленту с её волос и швырнув очки на пол. Шквал других книг обрушился на нее, заставив ослабить хватку на лестнице. Раскрывшийся роман ударил её по подбородку, и её тело скатилось с лестницы на пол.

- Вот дерьмо, - завопил Томми. - Она падает.

Мисс Пиппин приземлилась на спину, закрыв глаза и широко разведя руки в сторону. Она тихо лежала, изредка из глубин ее горла вырывался стон. Её правая рука по-прежнему сжимала томик «Моби-Дика».

- Думаешь, она мертва? - спросил Джон, отойдя от стола с открытым ртом и не сводя глаз с мисс Пиппин. - Она не может умереть.

- Пошли отсюда, - сказал Томми, отходя от толпы, окружавшей неподвижного библиотекаря. - Уходим сейчас же.

- Нет, пока мы не выясним, всё ли с ней в порядке, - возразил Майкл.

Какая-то старуха, обхватив руками голову мисс Пиппин, требовала нюхательной соли. Подбежали еще две женщины с маленькими чашечками, наполненными водой из кулера. Рабочий, стоявший в углу, опершись на ручку швабры, что-то бормотал о вызове «скорой помощи».

Мы стояли группой на приличном расстоянии от толпы, чувствуя подозрительные взгляды, бросаемые в нашу сторону. Джон нервничал больше всех, на его лице проступали озабоченные морщины. Томми вспотел сквозь футболку, его дыхание стало прерывистым. Майкл скрестил руки на груди, он смотрел на тех, кто смотрел в его сторону, маскируя свой страх вызывающей позой.

Я стоял рядом с ним, понимая, что всё, что случилось с мисс Пиппин, случилось по моей вине. Я проделывал трюк с выпадающей книгой десятки раз, и каждый происходил под бурный смех. Это было впервые, когда случилось что-то плохое, и мне не понравилось то, что я почувствовал.

Я с облегчением наблюдал, как руки трех коллег помогли мисс Пиппин подняться на ноги. Она неуверенно встала, прислонившись спиной к стеллажу, которому был нанесен ущерб, вокруг нее валялись десятки книг.

- Похоже, с ней все в порядке, - бросил мне Майкл.

- Тогда пошли, - сказал я.

- Минутку, - произнёс Томми. - Сначала я должен кое-что сделать.

- Брось, - сказал Джон. - В конце концов они поумнеют.

Томми проигнорировал просьбу и прошел через небольшую группу собравшихся вокруг мисс Пиппин, ища среди упавших книг «Моби-Дика». Он поднял его и повернулся к все еще ошеломленной мисс Пиппин.

- Спасибо, что нашли книгу, - сказал он. - Мне не хотелось, чтобы всё так случилось.

- Не за что, - сказала она, наблюдая, как Томми разворачивается и выходит из читального зала, хлопая книгой по бедру.

 

* * *

Я стоял в дверном проеме здания рядом с пиццерией Mimi’s, облизывая итальянский лед [замороженная смесь сиропа и фруктового пюре определённого типа], стараясь не допустить, чтобы тающая жидкость капала на мою новую белую футболку.

- Ты знаешь, что это дерьмо делает с твоим телом? - спросил Отец Бобби, подходя ко мне слева со свисающей из рта сигаретой. - Есть мысли на этот счёт?

- Получше курения, - сказал я. - И дешевле.

- Может быть, - сказал он, бросив сигарету на землю и раздавив ее подошвой кед. - Итак, ты что-нибудь слышал? Есть что-нибудь?

- Ничего, - сообщил я. - Тишина. Нечего делать, остаётся только ждать школы.

Отец Бобби был в футболке «Янки» под синей ветровкой на пуговицах, в серых спортивных штанах, белых носках и кедах, явно после двухчасового баскетбольного матча. Его лицо разрумянилось, а волосы, зачесанные назад, были ещё влажными от пота. Поскольку он вырос в этом районе, он хорошо знал все правила и знал, как лучше всего их нарушать. Все, что мы ещё только думали совершить, он уже сделал много лет назад. Он никогда не проповедовал нам, сознавая, что длинные проповеди - не лучший вариант для моей компании. Но он знал, что мы любим и уважаем его, и прислушиваемся к его мнению. Существовало множество способов пасть на улицах Адской Кухни. Отец Бобби пытался оказаться рядом, чтобы не допустить этих падений.

- А как насчет того, что случилось на днях в библиотеке? - спросил он, зайдя ко мне в подъезд. - Случилось нечто весьма примечательное.

- Вы имеете в виду мисс Пиппин? - спросил я, глотая остатки льда.

Отец Бобби кивнул.

- Это была неприятность, - сказал я. - На неё свалились книжки. Выглядело очень жутко.

- Я слышал, что ты был там, - сказал он. - И остальные тоже. Думаю, искали что-нибудь хорошее для чтения.

- Что-то вроде того, - признал я.

- Странное дело, - сказал он, наклоняясь ко мне поближе. - Понимаешь, целая полка книг падает кому-то на голову. Как ты думаешь, как такое случается?

- Полагаю, случайно, - ответил я.

- Может быть, - сказал он. - А что еще может быть?

Я вытер руки и рот чистым уголком сложенной салфетки и ничего не сказал.

Отец Бобби вытащил руки из карманов, зажав пластинку Juicy Fruit между большим и указательным пальцами правой руки. На его лице блуждала улыбка.

- У этого есть имя, - сказал он, предлагая мне жевательную резинку.

- Какое? - спросил я, качая головой в отказе.

- Уловка с полкой, которую проделал ты и твои приятели. Это называется «хранители». Я играл в подобное, когда был в твоем возрасте. Однако никогда не мог обрушить всю полку. У тебя, должно быть, неплохо получается.

- Отец, - сказал я. - Я не понимаю, о чем вы говорите.

- Может, я ошибаюсь, - сказал он, по-прежнему улыбаясь. - А может, получил неверную информацию.

- Похоже, так и случилось, - сказал я, меняя позу. - Ну, мне пора.

- Увидимся сегодня вечером, - сказал отец Бобби, разворачиваясь и выходя на улицу.

- А что сегодня вечером? - спросил я.

- Собираюсь разнести несколько книг и журналов по окрестностям, - сказал он. - Ну, знаешь, для стариков и инвалидов. Людям, которые не могут выбираться на улицу самостоятельно. Я уточнил у твоей матери. Она сказала, что ты с радостью поможешь.

- Держу пари, она так и сказала.

- Знаешь, она хочет, чтобы ты стал священником, - произнёс он, отправляя пластину Juicy Fruit себе в рот.

- А вы? - спросил я.

- Я просто хочу, чтобы ты держался подальше от неприятностей, Шейкс, - произнёс Отец Бобби. - Это мое единственное желание. В отношении тебя и твоих друзей.

- И ничего больше?

- И ничего больше, - сказал Отец Бобби. - Клянусь тебе.

- Священники не должны клясться, - произнёс я.

- А дети не должны сбрасывать кучу книг на библиотекаря, - сказал он, махнув рукой, и повернув за угол, направился к церкви.

 

ЛЕТО 1964

6

Мы лежали на четырех банных полотенцах, расстеленных на раскаленной черном толе крыши. У серого, покрытого шифером дымохода стоял сумка-холодильник, набитая кусками льда, и упаковкой из шести банок 7Up. Портативное радио с Дайаной Росс что-то тихонько напевало. Перекрещивающие бельевые веревки, провисшие под тяжестью белья, создавали единственную тень.

- Жарче не бывает, - произнёс Джон, закрыв глаза от солнца, его голый торс был красным как у омара.

- Пойдем купаться, - предложил я, садясь рядом с ним, солнце жгло мне спину.

- Мы только что пришли, - сказал Майкл, ложась на ближайшее к краю полотенце, на его груди таял кубик льда.

- И что? - спросил я.

- Я с Шейксом.
Томми повесил свое полотенце на веревки для охлаждения.
- Я чувствую себя яйцом. Мы можем купить себе булочек с маслом, взять ещё газировки и отправиться в доки.

- Я все еще пылаю, - сообщил Майкл.

- А миссис Хадсон еще не вернулась с работы, - сказал Джон. - Никто не может уйти, не повидав ее.

Миссис Хадсон работала секретаршей на полставки в туристическом агентстве в центре города. Летом она ходила в коротких платьях и на высоких каблуках, и круглый год не носила бюстгальтеров. Она была замужем за водителем грузовика, развозящего Пепси-Колу, у которого на обоих плечах имелись татуировки в виде двух больших ястребов. У нее была коричневая кошка по имени Джинджер и громкий попугай с подрезанными крыльями, который сидел у окна ее гостиной и имитировал уличное движение тремя этажами ниже.

Она уходила с работы каждый день в три пятнадцать, направляясь прямиком в свою квартиру. В самые жаркие месяцы она снимала одежду и сидела у открытого окна, пытаясь поймать лёгкий ветерок. Когда у неё было хорошее настроение, она смотрела на крышу напротив, улыбалась и махала рукой.

Миссис Хадсон оказалась первой обнаженной женщиной, которую мы увидели.

Обычно она шла через спальню в ванную и мыла голову в раковине. Затем она возвращалась к открытому окну и расчёсывала свои темно-каштановые волосы, греясь на солнце.

Пока она причёсывалась, мы сосредоточивались на ее груди. Она, вероятно, была среднего размера, но в наших подростковых глазах казалась огромной. Какими бы ни были ее мотивы, миссис Хадсон, похоже, наслаждалась этим летним ритуалом не меньше нас.

- Она идёт! - крикнул Томми. - Вовремя.

Через несколько секунд мы вчетвером уселись на край крыши. Миссис Хадсон шла по 51-й улице, одетая в черный открытый топ и черную юбку с разрезом до бедра. Туфли-лодочки у нее были белые, каблуки прибавляли ей роста на несколько дюймов.

- Не могу поверить, что ее муж позволяет ей выходить из дома в таком виде, - сказал я.

- Не могу поверить, что ее муж выпускает ее из дома, - произнёс Джон.

- Думаешь, она ходит на сторону? - спросил Томми.

- Я надеюсь на это, - сказал Майкл. - И надеюсь, что когда-нибудь она сходит на сторону со мной.

- Как будто ты знаешь, что делать, - произнёс я.

- А что нужно знать? - требовательно спросил Майкл.

- Это похоже на старую песню, - сказал Джон.
Улыбка расплылась по его лицу, он не сводил взгляда с миссис Хадсон, запев высоким голосом песню:
- Мое тело находится за океаном. Моё тело находится за морем. Мой отец солгал моей матери. Так появился и я [искажённая народная шотландская песня «My Bonnie Lies over the Ocean / Мой милый находится за океаном», популярная в западной культуре].

- Шейкс просто нервничает, потому что он никогда такого не делал, - заявил Томми.

- Что? - скептически спросил я. - О чём ты?

- Ты знаешь Кэти Риджио? - спросил Томми.

- Ту, с железными зубами?

- Это скобки, придурок, - сказал Томми. - Во всяком случае, я вроде как сделал ее в прошлом месяце.

- Где? - спросил я.

- Забудь про где, - произнёс Майкл, отворачиваясь от миссис Хадсон. - Как?

- Мы ходили в кино.
Томми начал краснеть, жалея, что вообще упомянул про тот вечер и девочку.

- На какой фильм?

- Я забыл, - сказал Томми. - Что-то с Джеймсом Кобурном.

- Он довольно крут, - сказал я. - Ты когда-нибудь видел «Великолепную семерку»?

- Забудь о Джеймсе Коберне, - продолжал Майкл. - Переходи сразу к главному.

- После фильма мы пошли гулять.
Томми поднял лицо к солнцу.
- Потом я купил ей рожок мороженого.

- Купил ей рожок мороженого, - произнёс Джон, широко раскрыв глаза. - Ты, должно быть, влюблен.

- Знаете, это было хорошо, - сказал Томми. - Просто идти и держать ее за руку.

- Когда она сбросила трусы? - вмешался Майкл.

- В прихожей квартиры ее тети.

- Стоя? - встрял я.

- У стены, - сказал Томми.

- Что ты делал? - спросил я, наблюдая, как миссис Хадсон появляется в своём окне, прижав груди к торсу.

- Потыкал пальцем, - сказал Томми.

- И каково это? - спросил Джон.

- Как будто сунул палец в глазурованный пончик.

- Везучий ублюдок, - сказал Майкл.

- Интересно, каково это - подержать пальцы внутри миссис Хадсон? - спросил я.

- Словно ты внутри фабрике по производству глазурованных пончиков, - сообщил Джон.

Наш громкий смех привлек внимание миссис Хадсон. Она встала, потянулась и улыбнулась.

- Может быть, когда-нибудь мы это узнаем, - сказал я.

- Может быть, когда-нибудь мы все узнаем, - сказал Майкл.

- Это то, ради чего стоит жить, - произнёс Томми.

- Конечно, - сказал Джон. - Так и есть.

 

* * *

В тонких стенах многоквартирного дома невозможно хранить секреты.

Можно провести множество ночей, глядя в белый потолок и слушая страстные стоны, доносящиеся из задней комнаты или соседней квартиры. Наши родители вели свою сексуальную жизнь так же открыто, как и жестокие ссоры. Мы жили посреди крестьянской цитадели, выросшей на чужой земле и не обладавшей физиологической сдержанностью. Наши родители, как правило, не отличались либеральными взглядами, поэтому разговоры о сексе доставляли им неудобство. Но они всегда отвечали на прямой вопрос прямым ответом.

В квартирах было так тесно, что уединение являлось практически недостижимым. Летом все окна широко распахивались, принося шум от десятков голосов из переулков внизу. Внутри обшарпанных зданий мужчины раздевались до носков и нижнего белья, а женщины расхаживали в бюстгальтерах, комбинациях и домашних тапочках; стыд отступал ради удобства.

Зимой всё происходило наоборот.

В комнатах становились ужасно холодно, отсутствие тепла приводило к оцепенению, не оставалось ничего другого, как прижиматься друг к другу под любым количеством одеял, которые имелись. Мы спали, сидя на стульях перед газовой плитой, которую оставляли включенной на всю ночь, упираясь ногами в носках в открытую дверь. Ты никогда не оставался в одиночестве.

Секс являлся самой популярной темой на улице. Парни постарше в деталях рассказывали о девушках, которых они соблазнили, подмигивая при разговоре. Страницы с фотографиями обнаженных женщин, вырванные из бульварных листков, регулярно дрейфовали по школьным коридорам.

Майкл был самым сексуально опытным в нашей компании, а это означало, что он целовал девочку более одного раза. Так как он был старше нас, он был единственным из нас, кого приглашали на вечеринки, где девочки превосходили числом мальчиков. Эти вечеринки неизбежно приводили к медленным прогулкам верх по лестнице к тому месту, которое обычно называли битумным пляжем. Там, на крышах Адской кухни, многие соседские мальчишки теряли девственность в руках более взрослых, умудрённых опытом молодых женщин.

Хотя мы побывали на многих таких вечеринках, нам еще оставалось несколько лет до серьезной сексуальной жизни. Если женщина - то есть кто-то старше нас - улыбалась в нашу сторону, то мы считали, что вечер удался. Если, вдобавок ко всему, ревнивый парень не набрасывался на нас, поймав её улыбку, мы шли домой, думая, что круты так же, как Стив МакКуин [Steve McQueen, 1930-1980, американский киноактёр, авто- и мотогонщик].

Мы искали романтических приключений где-то на стороне, зачастую в компании двенадцатилетней Кэрол Мартинес, которая была для нас скорее другом. А ещё постоянной подружкой Майкла. Кэрол была полукровкой из Адской Кухни. Она унаследовала свой характер и мрачную внешность от отца-пуэрториканца, а саркастический ум и острый язычок достались ей от волевой матери-ирландки, умершей при родах. Кэрол читала книги, работала после школы в пекарне и, по большому счету, держалась особняком.

Она не обращала внимания на призывы вступить в какую-нибудь девичью компанию, никогда не носила оружия, любила вестерны и глупые любовные истории и ходила в церковь только тогда, когда заставляли монахини. За исключением отца, Кэрол не была близка ни с одним из членов своей семьи и, казалось, всегда грустила во время праздников. Соседские матери любили ее, отцы заботились о ней, а мальчики держались на расстоянии.

Кроме нас. В нашей компании ей всегда было комфортно. Она противостояла тихому авторитету Майкла, осознавала мою молодость и чувствительность Томми и, как медсестра, беспокоилась о различных болезнях Джона. У Джона была астма, и он быстро впадал в панику, когда попадал в закрытое помещение или в любое место, в котором чувствовал себя неуютно, например, заплыв далеко от берега. Ещё у него был дефект пищеварения - он не мог есть молочные продукты. У него бывали сильные головные боли, временами настолько сильные, что на него нападала сонливость. Хотя Джон никогда не жаловался на свои проблемы со здоровьем, в том числе на своё сердечное заболевание, мы знали о них и принимали во внимание, когда планировали какой-нибудь розыгрыш или вылазку.

И пока дети постарше из Адской кухни занимались сексом на крышах домов, в припаркованных машинах у пирсов или на балконах кинотеатров, мы искали романтики в местах потрадиционнее. Мы вчетвером катались на конных экипажах в Центральном парке, и каждый по очереди держал Кэрол за руку, пока кучер объезжал офисные здания и жилые дома. Мы пили горячий шоколад и смотрели, как пожилые пары катаются на коньках под рождественской елкой Рокфеллер-центра. Мы допоздна гуляли по парку ДеВитт Клинтон под полной луной, ели мороженое и рассказывали Кэрол глупые анекдоты в надежде рассмешить ее. Если это случалось, ей приходилось отвечать за свой смех поцелуем. Рассмешить её было очень трудно, за исключением случаев, когда шутки рассказывал Джон. Тогда Кэрол всегда смеялась.

Мы ходили в цирк, глядя с высоты дешевых мест на длинные ноги и упругие груди женщин, разъезжавших верхом на слонах, гадая, окажутся ли они рядом с нами такими же нежными и сексуальными, какими выглядят на расстоянии. Мы оставляли без внимание замечания Кэрол о том, что вблизи женщины окажутся старше наших матерей и будут примерно такими же привлекательными.

Ну и, конечно же, ещё были Ice Capades [ледовое шоу, в котором принимали участие известные фигуристы].

Шоу проходило в Мэдисон-Сквер-Гарден раз в год, а фигуристки пользовались раздевалками, чьи окна которых выходили на 51-ю улицу со стороны Сада. Окна были грязными, сквозь них трудно было что-либо разглядеть, к тому же их закрывала проволочная сетка, чтобы никто не мог залезть. Но нам было не интересно залазить, нам было интересно подглядывать.

За две ночи до запланированного начала шоу мы подходили к окнам на уровне улицы и с помощью ручной дрели, который Майкл стянул из отцовского ящика с инструментами, проделывали маленькие дырочки в одном из окон. Пока мы работали, Кэрол неохотно стояла на стрёме. Через несколько минут в оконной раме образовывалось четыре дырки, по одной для каждого из нас, и можно было подглядывать.

В ночь открытия, когда толпы людей выстраивались вдоль фасада Сада, ожидая выступления фигуристов, мы с друзьями стояли в Саду, прильнув к окну, по одному глазу к каждой дырке, проделанной нами: наши рты были широко открыты, наше воображение работало на полную мощность, пока мы наблюдали, как две дюжины красивых, почти обнаженных, женщин надевают свои костюмы для выступления.

- Небеса снизошли до нас, - сказал Майкл.

- Они могли, по крайней мере, дать нам ещё и стулья, - добавил Джон.

В течение трех недель, пока шло шоу, мы с друзьями ни разу не упускали возможности поглазеть на фигуристок.

 

7

 

 

ПРОДОЛЖЕНИЕ ВОЗМОЖНО...

©1995

© COPYRIGHT 2020 ALL RIGHT RESERVED BL-LIT

 

гостевая
ссылки
обратная связь
блог