Единственное украшенье — Ветка цветов мукугэ в волосах. Голый крестьянский мальчик. Мацуо Басё. XVI век
Литература
Живопись Скульптура
Фотография
главная
Edson Jay - Маркус и я
Для чтения в полноэкранном режиме необходимо разрешить JavaScript
MARCUS AND ME
МАРКУС И Я
перевод bl-lit 2020

Как автор дневника Саймона, я бы хотел, чтобы он находился в открытом доступе.

Интеллектуальная собственность - это, по большей части, узаконенная кража. Открытый

источник должен стать образом жизни - для нашей медицины, наших идей,

наших произведения искусства и наших технологии. Ты, читатель, можешь свободно

воспроизводить любое количество из этой книги, для любых целей, которые

изберёшь. Я бы попросил вас не изменять работу в каком-либо

значимом объёме, или заявлять, что это ваш собственный труд.

 

Эта книга - художественное произведение. Любое сходство с реальными людьми,

живыми или умершими, совершенно случайно. Тем не менее, исторические

события, о которых идет речь, произошли так, как они были описаны. Я был там.

 

НАЧАЛО МОЕЙ НАСТОЯЩЕЙ ЖИЗНИ

Маркус был волшебником. Я не имею в виду, что он совершал какие-то трюки. Он был настоящим волшебником. Никто больше не верит в магию. Вот почему я ждал три года, прежде чем написать это. Я боялся, что, если станет известно о моей вере в магию, то меня заставят принимать лекарства, делающие странные вещи с головой. Психиатры поступают так, потому что думают, что вы сошли с ума. Но теперь я знаю, как держаться подальше от них. Во всяком случае, хорошо, что я подождал. Сейчас мне 14. Я не так хорошо писал, когда мне было всего одиннадцать.

Моя настоящая жизнь началась в тот день, когда я сбежал с Маркусом. Об этом я и хочу рассказать.

Но если это обретёт смысл, я думаю, что мне придётся состряпать социальную историю. Когда я рос, вокруг меня вились социальные работники - примерно, как мухи вокруг какашки - и каждому из них хотелось получить «социальную историю». Я подумывал о том, чтобы сделать копии своей социальной истории, чтобы просто давать ее каждый раз новому социальному работнику, пришедшему жужжать вокруг меня, чтобы отвязаться. Конечно, я так этого и не сделал. Но вот, по-быстрому, что со мной случилось.

Когда мне было четыре года, мой отец погиб в автомобильной аварии. Так что, думаю, это было травмой для меня. Травма — это то, чем называют любую по-настоящему неприятную вещь, которая случается в вашей жизни. Мама сказала мне, что я был ближе к нему, чем к ней. Мне кажется, что я вроде как помню его. Однажды я сидел на коленях у одного парня, играл с волосками на тыльной стороне его пальцев. Должно быть, это был он.

Как бы то ни было, моя мама начала много пить и стала очень толстой, а когда мне было восемь лет, социальная служба заявила, что она не годится в матери, и меня отдали в приют. Мне там не понравилось. Но, с другой стороны, жить с мамой тоже было не так уж здорово.

Этот приют располагался в большом особняке на холме, примерно в половине квартала от озера. Им управляли лютеране. У него было более длинное название, типа «Лютеранский детский дом штата Мэн», но мы всегда называли его просто «приютом». Мне там жутко не нравилось. Не то чтобы нас там пытали или что-то вроде этого. Просто там было очень скучно.

Короче говоря, я не очень-то ладил с мамой. Приют и я ладили еще хуже. Я никогда не ладил с социальными работниками. Кроме того, школа и я не ладили. А церковь... ну, давайте даже не будем говорить о церкви. К счастью, мне приходилось бывать там только раз в неделю. Я даже с друзьями не ладил. Я имею в виду, зачем вдаваться в подробности. Я не ладил с жизнью.

Но, хватит моей социальной истории. Начну с того, с чего началась моя настоящая жизнь: с 3 сентября 1967 года.

Все мы, дети из приюта, были на экскурсии. Ехали в какой-то музей в Бостоне. Нас было 26 - мальчиков и девочек от шести до шестнадцати лет. Мне было одиннадцать. Шёл двенадцатый.

Мы остановились на стоянке, чтобы все могли выйти, отлить и немного размяться. Я уже давно собирался сбежать. Единственное, что меня удерживало, - мне нужно было куда-то бежать или хотя бы с кем-то бежать, а как уже я говорил, я ни с кем не ладил.

Так что я бродил по окрестностям, где люди выгуливали своих собак, и там было несколько столов для пикника. И я увидел этого забавно выглядящего парня, сидящего за столом в одиночестве. Он не был ни по-настоящему стар, ни по-настоящему молод - возможно, ему было за тридцать. Он был тощий. Не слишком высокий.  И не слишком короткий. Что-то среднее. Трудно сказать, что заставляло его выглядеть забавно. Я не имею в виду, что он мог бы заставить вас рассмеяться. Просто в нем было что-то необычное. У него были длинные волосы, собранные в конский хвост, на нем были синие джинсы и футболка с изображением китов. Я догадался, что он хиппи. В той части штата Мэн, откуда я родом, их было не так уж много. Но всё это не делало его забавным. Он ел сливы. Я помню это. Он сидел прямо и просто смотрел на все вокруг. Это было в его глазах, что заставляло его выглядеть иначе, чем другие люди. То, как он на все смотрел. Когда он смотрел на какую-нибудь птицу - самую обыкновенную птицу, которой он только что бросил крошки, - казалось, что он никогда раньше не видел птиц.

Я разглядывал его со стороны и говорил себе: да, это его взгляд заставляет его выглядеть так необычно, когда он внезапно повернулся ко мне. Думаю, он почувствовал, что я смотрю на него. Во всяком случае, мне показалось, что он посмотрел на меня так же, как до этого смотрел на птиц - как будто никогда раньше не видел мальчика. Меня поймали с поличным. На чём меня поймали, было не совсем понятно. В конце концов, я только и делал, что пялился на него. Я подумал, может, он понял, что я считаю, что он выглядит смешно, и поэтому я смотрю на него. Я замер. Я не знал, что мне делать. Некоторое время никто из нас ничего не говорил и не делал. Как будто тикала бомба замедленного действия, и я не знал, в какую сторону убегать. Затем он улыбнулся и сказал: «Привет».

Всё было обычно, никакой бомбы или чего-то подобного. Поэтому я поздоровался в ответ.

- Ты на экскурсии, - сказал он.

Я кивнул и удивился, откуда он узнал об этом. Потом я вспомнил о школьном автобусе и бегающих вокруг детях, и всё стало ясным. Так что я просто сказал: «да». Я подошел поближе к его столу.

- И куда вы направляетесь? - спросил он.

- В какой-то музей в Бостоне.

- Круто, - сказал он. — Это в который?

Я пожал плечами.
- Не помню, как он называется, - сказал я.

- А ты не думал о том, чтобы сбежать? - спросил он.

Теперь всё это не так-то легко объяснить. Я почувствовал, как волоски на тыльной стороне моей руки немного приподнялись.
- Может быть, - сказал я.
Я не хотел спрашивать, откуда он это узнал, потому что подумал, что это может дать ему преимущество перед мной – словно я мог подумать, что он волшебник или что-то в этом роде, а я просто обыкновенный ребёнок.

- Хочешь слив? - спросил он.

- Конечно, - сказал я.
Я подошел к столу, сел напротив него и взял сливу, которую он мне предложил.

Мы сидели и ели сливы, ничего не говоря, а он смотрел на меня, как будто никогда раньше не видел, как мальчик ест сливы.

В конце концов я сказал:
- А куда вы идете?

- На запад, - сказал он.

- На запад?

Он кивнул.

- На запад куда?

- Как можно дальше на запад, - сказал он.

Это был не совсем определённый ответ, но я надеялся убраться как можно дальше от того места, где находился. «Как можно дальше на запад» прозвучало так, будто было именно тем, что искал я.
- А могу ли я поехать с вами? - спросил я.

- Почему бы и нет? - сказал он.

Я вытер рукавом сливовый сок на губах и выплюнул косточку.
- Точно? - спросил я.
Я подумал, может, он просто так это сказал. Я его ещё совсем не знал.

- Конечно, - сказал он.

Я оглянулся через плечо на автобус и увидел, что дети начали собираться возле него. Скоро позовут всех, а потом подсчитают. Обнаружат, что я пропал, и начнут меня искать. Я начал думать о том, как этого избежать.

- Просто сиди, как сейчас, спиной к ним, - сказал он.
В то время это не казалось мне странным. Думаю, я даже не заметил, что ничего не сказал ему о своем беспокойстве. Я развернулся к автобусу спиной.
- А теперь, - сказал он, - закрой глаза и представь себя в автобусе.

У меня не было никакого плана, поэтому я сделал то, что он говорил. Все, кроме меня, сели в автобус, и дверь захлопнулась. Потом пришлось долго ждать. Я подумал, что их считают, и запаниковал.

- Продолжайте представлять себя там, в автобусе, - сказал он.

Я изо всех сил попытался.

Потом дверь автобуса открылась, и у меня упало сердце. Они поняли, что меня там нет, и сейчас начнут искать. Вышел водитель автобуса. В руке у него был бумажный пакет, который он выбросил в мусорный бак, ближайший к автобусу. Затем он вернулся и снова закрыл дверь. Через несколько секунд автобус уехал.

Я начал чувствовать, насколько всё это было странным.

- Нам лучше поторопиться, - сказал он.
Он встал и положил пакет с оставшимися сливами обратно в сумку-холодильник, стоящую на столе для пикника.

- Тебя как зовут? - спросил он, пока мы шли к его машине.

- Джед, - сказал я. - Джед... Грин.
Это была ложь. Я боялся, что он меня сдаст, и решил, что ему будет труднее это сделать, если он не узнает моего настоящего имени.

- Хорошо... Джед, - сказал он. - Вот моя машина.
Это был старый унылый «понтиак». В основном он имел синий цвет, но левая водительская дверь была красной. Заднее сиденье заполняло туристическое снаряжение. Он открыл заднюю дверь, и я поставил сумку-холодильник на сиденье.

Мужчина молчал минут пять после того, как мы выехали со стоянки и двинулись по дороге. Затем он повернулся и посмотрел на меня.
- Как тебя зовут по-настоящему? - спросил он.

- Джед Грин, я же сказал - сказал я.

Он не ответил. Даже не взглянул на меня. Некоторое время мы ехали молча. Это было больше, чем молчание. Как будто он улетел на другую планету, и его больше не было со мной. Я начал нервничать. В конце концов я не выдержал.
- Фрэнк, - сказал я. - Франклин Хаббард.

Он взглянул на меня и улыбнулся.
- Отлично, - сказал он и протянул мне руку. - Я Маркус Бом. Это пишется как б... о... х... м [Bohm]. Бом.

Я пожал ему руку.

- Ты можешь быть Джедом, когда мы будем с другими людьми, если хочешь, - сказал он. - Как насчет того, чтобы называть тебя Франклином, когда мы будем только вдвоём?

- Да, это нормально, - сказал я.
На самом деле мне нравилось, когда меня называли Франклином, но для большинства я всегда был «Фрэнком».

- Нам нужно купить тебе новую одежду, Франклин. Очень скоро начнут тебя искать, и тебе не стоит бегать в казённой одёжке. Если ты собираешься стать беглецом, то лучше не выглядеть как беглец.

- Окей, - сказал я.

- Лучше сделать это сразу, - сказал он. - А затем нам нужно выбраться из этого штата прежде, чем нас начнут искать.

- Как вы думаете, сколько времени у нас осталось до того, как нас начнут искать? - спросил я.

Он подумал.
- Конечно же, я этого не знаю, - сказал он. - Сначала они должны соскучиться по тебе. Тогда они, вероятно, решат, что оставили тебя на той стоянке. У нас, вероятно, есть несколько часов, прежде чем они поймут, что произошло нечто более серьезное, чем простая путаница.

Итак, на следующем съезде с шоссе мы свернули и нашли магазин одежды. Он купил мне две пары синих джинсов, несколько футболок, две спортивные рубашки, пару спортивных штанов, шесть пар носков и столько же трусов. Он даже купил мне новую пару кроссовок. Они были довольно крутыми. Лучшими, что у меня когда-либо были. Потом нам повезло, и мы наткнулись на магазин военно-морского флота, где он купил мне спальный мешок и рюкзак, чтобы сложить все мои вещи. Затем мы зашли в аптеку, где он купил мне около дюжины комиксов.
- Чтобы ты не скучал, - сказал он.

Когда мы вернулись в машину, он вытащил с заднего сиденья небольшую жестяную коробку - из тех, в которые иногда хранятся конфеты. Он снял крышку, достал из нее немного денег и вложил их в свой бумажник, восполняя те деньги, которые потратил на мои вещи. Я был удивлен. Этого парня так легко ограбить. Я отложил этот факт в своей голове.

Когда мы вернулись на дорогу, он сказал, что мне лучше сразу переодеться, поскольку, если начнут искать нас, то скажут, во что я был одет. Кроме того, сказал он, мое имя наверняка имеется на моей футболке и трусах. И в этом он был прав. Мои инициалы имелись на всей моей приютской одежде, чтобы никто не крал, и не спорил из-за вещей. Я оглянулся на другие машины на шоссе. Как раз одна обгоняла нас.

- А вы не могли бы ехать быстрее? - спросил я.

- Не хочу, чтобы полицейские задержали нас за превышение скорости, - ответил он. - Если мы хотим казаться незаметными.

- Люди в других машинах могут увидеть, как я переодеваюсь, - сказал я.

- Я не думаю, что они смогут что-то там разглядеть, - сказал он.

Я слегка нервничал, но, когда снял всю свою одежду, мне это даже понравилось. Я надел одну из новых футболок. На ней была крутая фотография лося. И какое-то время больше ничего не надевал. В одной машине, обгонявшей нас, на заднем сиденье сидела девочка примерно моего возраста. Я помахал ей, но она читала комикс и не подняла глаз. Потом нас обогнал пикап, и на нас посмотрела женщина. Я понял, что, поскольку она сидела выше, чем мы, она могла заметить, что на мне нет штанов. Не знаю, заметила она или нет, но я оделся.

Примерно через час мы подъехали к другой стоянке для отдыха, и Маркус въехал на нее. Он сказал, чтобы я сложил всю мою старую одежду в бумажный пакет, в котором раньше находились новые шмотки, и мы выбросили всё моё старьё в мусорный ящик. А затем оба пошли отлить. Затем пошли к торговым автоматам, и он взял себе кофе.
- А что хочешь ты? - спросил он.

- Я тоже выпью кофе, - сказал я, стараясь выглядеть непринужденно. Ни один взрослый никогда не позволял мне пить кофе.

- Со сливками и сахаром? - спросил он.
Вот так просто. Без нотаций о том, как это замедлит мой рост или что-то ещё более ужасное, потому что я был ребенком.

- Ага, - сказал я. - Обычно я беру и с тем, и с другим.
Конечно, не существовало никакого «обычно». Раньше я никогда не пробовал кофе.
Он нажал на нужные кнопки, аппарат выдал кофе со сливками и сахаром, и мы вернулись к машине. Похоже, это была последняя стоянка для отдыха в Мэне, потому что довольно скоро мы прибыли на мост Киттери [мост через реку Пискатаква, разделяющую штаты Мэн и Нью-Хэмпшир]. Я никогда раньше не был на таком большом мосту. Это было круто. Мы были примерно на его середине, и я смотрел вниз на воду и задавался вопросом, что будет, если мост рухнет, когда он сказал:
- Теперь это будет федеральное дело, если нас поймают.

- Федеральное дело?

- Да. Я перевёз тебя через границу штата. Федералы могут обвинить меня в похищении.

- Вы не похищали меня. Я сам напросился.

- Это не имеет значения. Всё равно будет называться похищением.

Я нахмурился. Мне не понравилось, что это так называется. Я ведь знаю, похищают меня или нет.
- Я путешествую автостопом, - сказал я.

- Они скажут, что ты слишком молод, чтобы путешествовать автостопом, и что я тебя похитил.

- И что же ты собираешься делать?

- Что делать?

- Сам знаешь что. Чтобы это не называли похищением.

- Отвезти тебя в полицейский участок и сказать, что я поймал беглеца.

Я подумал об этом немного, пока смотрел на него. Я пытался прочитать что-то на его лице.
- И ты сделаешь это? - спросил я.

- Сдам ли я тебя?

- Да.

- Нет.

Я продолжал смотреть на него. Я пытался понять, могу ли я доверять ему. Пытался ли он объяснить мне как можно проще, что на самом деле не собирался вести меня на Запад?

- Насколько будет плохо для тебя, если тебя поймают за похищение? - спросил я.
Я подумал, что он боится этого, поэтому и сдаст меня.

- Довольно плохо, - сказал он.

Я оглянулся на Киттери-Бридж. По мере того, как мы отъезжали от него, он постепенно уменьшался. Затем мы миновали поворот, и я его больше не видел.
- Как плохо? - спросил я.

- Это может означать стул, - сказал он.

- Стул?

- Электрический стул.

- О, - сказал я.
И кивнул. Ни один взрослый не станет рисковать, просто чтобы подвезти меня. Он наверняка собирается сдать меня.
- А что, если я скажу им, что сам захотел пойти с тобой?

- Ну, тогда, может быть, меня просто приговорят к пожизненному заключению, - сказал он.

- Это лучше, чем стул, - сказал я.

Он так долго смотрел на меня, что я подумал, что он забыл, что нужно смотреть вперёд. Затем он медленно покачал головой так, что это вышло едва заметно.
- Нет, - сказал он. - Это было бы не лучше.

- Но, по крайней мере, ты останешься жив, - сказал я.

- Не совсем, - сказал он.

Мне было всего одиннадцать, но я понял, что он имеет в виду.

- Так ты собираешься меня сдать? - спросил я.

- Нет.

До этого я никому не доверял и не видел особых причин начинать. Я подумал, что сбегу, когда мы остановимся заправиться. Но куда мне идти?
- Но ты же думаешь, что получишь стул, если не сдашь меня? - спросил я.

Он пожал плечами.
- Может, они просто пошлют меня обратно, - сказал он.

- Назад?

- В больницу.

- Ты болеешь?

- Это психиатрическая больница, - сказал он.

- Дурдом? - спросил я.
Я сразу пожалел, что сказал так. Так мы, дети, называли это, но когда я так сказал, то понял, что прозвучало не очень хорошо. Поэтому я попытался сказать что-то, чтобы ему было полегче.
- Ты не кажешься мне сумасшедшим.

- Я себе тоже не кажусь, - сказал он.
Я никогда не думал об этом. Разве тот, кто чокнутый, сам себе покажется чокнутым? По правде говоря, я не знал, псих он или нет. Насколько я знаю, он мог быть из тех, кто вырезает твое сердце и съедает его, а остальное оставляет гнить где-нибудь в лесу. Я видел фильм о парне, который однажды так поступил со многими людьми. Мэт Шеппард из приюта сказал мне, что это была правдивая история. Я читал статью в «Нэшнл Инкуайрер», который в те дни читал постоянно, о парне, который убил своего приятеля и ел его плоть. Так что я знал, что люди действительно совершают подобное. Мысль сбежать от этого парня в следующий раз, когда мы остановимся заправиться, показалась мне наиболее разумной.

Мы ехали еще какое-то время, почти не разговаривая. А потом увидели, как перед нами перебегает дорогу лиса. Она была рыжая, с большим пушистым хвостом. Маркусу пришлось немного сбавить скорость, чтобы не сбить её.

- Смотри, - сказал он.
Он выглядел очень взволнованным. Взрослые обычно не особо волнуются при виде лисиц или чего-то подобного.

- Ага, лиса, - сказал я.

- Она перебежала дорогу, - сказал Маркус.

- Ей повезло, - сказал я. - Могли и сбить.

- Это, вероятно, означает, что мы уйдем, не попавшись, - сказал он.

- О, - сказал я.
И посмотрел на него. Он был серьезен.
«Этот парень действительно немного странный», - подумал я.

- Но это не значит, что мы будем в безопасности постоянно, - сказал он. - Но в этом путешествии духи защищают нас.

- Это хорошо, - сказал я.

Он кивнул.

- А как долго ты был в больнице? - спросил я.

- Пару лет.

- И тебе позволили иметь там машину?

- Нет.

- Откуда же взялась эта?

- Я украл её.

- Ой.

- Не волнуйся. Я украл её не у человека. Я бы никогда так не поступил. Это бы причинило боль её хозяину. Я украл её со стоянки подержанных автомобилей. Я подумал, что они не будут сильно скучать по ней. Я выбрал самую старую. С номерами, со свалки.

Он, казалось, гордился собой. Но мне от этого было не легче. Этот парень оказался не только психом, но и преступником. Вероятно, он был очень опасен. Конечно, он казался милым. Но однажды я смотрел фильм о докторе Джекилле и мистере Хайде. Доктор Джекилл был милым. Но в любой момент могла появиться другая его часть, мистер Хайд. И тогда тот делал с людьми ужас что. А мы ехали в угнанной машине. Я уже подумывал о том, чтобы попросить его тут же остановиться и высадить меня. Но я боялся, что он поймёт, что я его раскусил, и Бог знает, что он тогда выкинет. Я решил, что просто дождусь первой же остановки на заправке.

Но тут сзади нас догнал коп. Я подумал, что он нас остановит, потому что поймёт, что это угнанная машина. Наверное, её уже ищут. Если коп нас остановит, я расколюсь. Я шепну ему о том, как меня похищают. Мне неприятно было сознавать, что Маркус из-за этого получит стул, но Бог знает, сколько детей поубивал этот псих, когда входил в роль мистера Хайда.

- Не беспокойся о копе, - сказал Маркус.
Думаю, он увидел, как я оглядываюсь через плечо.
- Он нас не остановит. Помни о лисе.

Я видел, что коп держит в одной руке гамбургер, а другой жонглирует прохладительным напитком. Он вел машину, держась за руль только запястьями. Он не выглядел так, будто мы его каким-нибудь образом заинтересовали. Я подумал о том, чтобы подать ему какие-то секретные сигналы рукой, но понял, что никаких сигналов не знаю. Пока я размышлял об этом, полицейский свернул направо. Он ехал за нами только для того, чтобы попасть в правую полосу для съезда с автомагистрали.

Некоторое время мы ехали млча. Затем я сказал ему, что мне нужно пописать.

- Мне тоже, - сказал он. - Это кофе проходит сквозь тебя.

Поэтому на следующем съезде он съехал с шоссе и нашел заправку. Я первым добрался до тубзика. Затем, пока он был в туалете, я вытащил с заднего сиденья коробку, в которой он хранил деньги, и открыл её. Денег там было много - наверное, сотни долларов. Я не смог заставить себя забрать всё. В конце концов, он купил мне новые шмотки и прочее. Даже если он псих, он был добр ко мне.
«Я просто возьму на себя роль мистера Хайда и оставлю ему роль доктора Джекилла», - решил я. Так что я взял примерно половину. Даже если он был добр ко мне до сих пор, я просто не мог рисковать оставаться с ним. Я сунул деньги в карман, вышел на дорогу и выставил большой палец. Я очень нервничал, но решил, что он ничего не сможет сделать со мной на виду у людей, даже если он выйдет до того, как меня подберут. Мимо проехало несколько машин, из них на меня поглазели, но ни одна из них не остановилась. Потом он оказался рядом со мной.

- Куда ты идешь? - спросил он.

- На юг, - сказал я.

- Я думал, что ты едешь со мной на запад.

- Я передумал.

Он задумался на секунду.
- Хорошо, - наконец сказал он. - Но тебе понадобятся рюкзак и спальный мешок.
Он вернулся к машине и принес их мне. Затем протянул для пожатия руку. Я пожал ее. Его рука была мягкой и дружелюбной. И я увидел, что он грустный.
- До свидания, - сказал он. - Удачи.
Он протянул мне карту.
- Она тебе понадобится, чтобы ты мог видеть, куда направляешься, - сказал он.

Он повернулся и зашагал к заправке. Думаю, за другой картой.

К тому времени, когда он вернулся в машину, я снова сидел там.
- Ах, ты всё ещё здесь, - сказал он. - Я думал, ты собираешься на юг.

- Передумал, - сказал я.

- Это хорошо, - сказал он.
Он выглядел очень счастливым.
- И что заставило тебя передумать?

Настоящая причина, по которой я передумал, заключалась в том, что, когда он давал мне карту, то выглядел при этом таким грустным, что я решил, что даже если он и был психом, то, вероятно, безобидным. Он явно не из тех, кто собирался вырезать мне сердце и съесть его или что-то в этом духе. Но наверняка этого не скажешь, даже если он выглядел безобидным психом.
- Я просто подумал, что западе все-таки может быть лучше, - сказал я.
И, открыв карту, которую он дал мне, погрузился в нее, чтобы не разговаривать.

- Нам нужно что-то выбрать, - сказал Маркус. - Мы можем ехать по шоссе между штатами или по проселочным дорогам. Если нас ищут копы, то они будут внимательно наблюдать за шоссе. С другой стороны, по шоссе мы сможем быстро уехать как можно дальше, и, вероятно, чем дальше мы уедем от Мэна, тем меньше вероятность, что кто-нибудь нами заинтересуется. Как ты считаешь?

Я не знал, что ответить. Во-первых, я не знал, что думать о дорогах, которыми нам лучше воспользоваться. Но ещё больше я не знал, что мне думать о его вопросе. Он и в самом деле интересовался у меня? Разве он не понимает, что я ещё ребенок? Насколько я помню, ещё ни один взрослый никогда всерьёз не спрашивал у меня совета в каком-нибудь вопросе. В приюте нас даже не спрашивали, что нам нравится есть. Там нам рассказывали, что нам должно нравиться. Мистер Спрингер, директор, только говорил нам, когда мы ложились спать, или когда вставали, что мы должны делать домашнее задание и многое другое. Нас никогда не спрашивали. Если бы мистер Спрингер спросил: «Как думаете, когда вам лучше лечь спать?» - это прозвучало бы супер странно. Всё равно, что Бог спустился бы с небес и спросил бы у мистера Спрингера: «Как вы думаете, мистер Спрингер, мне следует поразить русских?» Мистер Спрингер всегда считал, что Бог собирается поразить русских. Потому, что у них безбожная страна. Но он никогда не утверждал, что Бог спрашивал его мнения по этому поводу.

Я хорошо знал, что думает мистер Спрингер. Это потому, что каждое воскресенье вечером после ужина он заставлял всех детей из «Приюта» спускаться в столовую на вечерню. По утрам мы, конечно же, ходили в лютеранскую церковь и в их воскресную школу. Но мистер Спрингер считал, что для нас этого недостаточно. Поэтому он добавил вечерню. Мы пели несколько песен и слушали отрывки из Библии, а затем мистер Спрингер рассказывал нам, что он думает. Он называл это своими «маленькими беседами». Некоторые из них были не такими уж маленькими. Он говорил нам, что правильно, а что неправильно. Он все время повторял: «Вы должны знать, что правильно, а что нет». Но он, должно быть, не совсем верил в это, потому что чувствовал, что должен повторять нам об этом снова и снова. Ещё он рассказывал, что толкает людей в ад и как там плохо. И какие там жутко. Там очень жутко и отвратительно. И все, что связано с сексом, было выдумкой. Несомненно, «мужчины, жаждущие мужчин», было одной из самых жутких вещей. Как и «злоупотребление собой». Я никогда не понимал, что такое злоупотребление собой. Ну, в каком-то смысле я этим занимался. Я знал, что такое дрочка. И понял, что он имел в виду, намного позже.

«Так почему Маркус спрашивает меня об этом?» - удивлялся я.
Может, он просто не понимал, что взрослые не спрашивают совета у детей. Это всё равно, что стоять вверх ногами. Или, может быть, он подшучивал надо мной? Иногда взрослые так поступают. Они спрашивают детей, что им делать насчёт какой-то вещи, а затем ждут, когда те дадут правильный ответ. «Может, это из-за его болезни», - решил я. Одна наша воспитательница как-то сказала нам, что сумасшествие - это болезнь. Я решил подыграть ему. В конце концов, если это была болезнь, то он ничего не мог с этим поделать.
- Не знаю, - сказал я. - А как считаешь ты?

- Я смотрю на это двояко, - сказал он.

 - Думаю, может быть, по проселочным дорогам, - сказал я. - Мы сможем там лучше спрятаться.
На самом деле я понятия не имел, что говорил. Я просто всё выдумал.

Он кивнул. Он вел себя так, как будто это ему сказал взрослый.
- Окей, - только и сказал он.
Я не знал, что и думать. Может, он понятия не имел об отношениях детей и взрослых. Может, я только что дал ему правильный ответ. Я никогда раньше не встречал никого подобного ему. Его было трудно понять.

Мы приближались к съезду с шоссе. Он свернул на правую полосу и включил сигнал поворота. «Неужели он действительно собирается это сделать?» - спросил я себя.
- Я не совсем уверен, что это правильно, - сказал я.
Я действительно не был уверен. Более того, я не хотел нести ответственность за то, что мы делаем, в случае если что-то пойдет не так.

- Я тоже не уверен, - сказал он, свернув на съезд.

Когда мы убрались с шоссе и с развязки, он съехал на обочину и вытащил с заднего сиденья большую папку с картами.
- Ты умеешь читать карты? - спросил он.

- Вроде того, - сказал я.

- Хорошо, - сказал он. - Пока мы просто отправимся на запад, а подробности обсудим позже.
На карте Новой Англии он показал мне, куда, по его мнению, нам следует ехать, и примерно показал, как мы будем ехать. Он показал мне, куда, по его мнению, мы сможем добраться в этот день. Это был лес штата.

МАРКУС РАССКАЗЫВАЕТ МНЕ О СТРАННЫХ ВЕЩАХ

В ту ночь мы разбили лагерь. Это было рядом с грунтовой дорогой, которая выглядела так, будто ей совсем не пользовались. Мы поставили палатку у небольшого ручья. Когда мы сделали всё, что было нужно, уже почти стемнело. Он показал мне, как собирать сухие дрова для костра, и сделал небольшой круг из камней у ручья, где мы должны были разжечь костёр. Костёр получился не очень большой. Но было светло и тепло. Когда огонь становился меньше, Маркус подбрасывал в него пару веток. Самые большие ветки были не толще моей руки. Мы уселись на два складных стула, которые были в его машине вместе с другим снаряжением для походов. Похоже, ему было очень удобно. И он принялся задавать мне вопросы о моей жизни в приюте.

Было немного страшно сидеть у костра. Я не видел, что находилось в темноте вокруг меня. К тому же я начал мерзнуть.
- Пойду, надену толстовку, - сказал я.

Вернувшись к машине, я порылся в спортивной сумке и вытащил толстовку. Я глянул в его сторону, он сидел у костра спиной к машине. И я вытащил его банку с деньгами, открыл ее и сунул все украденные у него деньги обратно, очень аккуратно, чтобы он не заметил, что они куда-то пропадали.

Я вернулся к костру и не успел ещё сесть, как он произнёс:
- Спасибо, что положил деньги обратно.

- О, ну конечно, - сказал я.
И сразу же почувствовал себя глупо. Что за глупость я сказал! «Откуда этот парень все знает?» - спросил я себя. Но я понял, что он всё знает. И понял, что врать об этом не имеет смысла. Что еще я мог сказать?

Он кивнул. Это вышло очень непринужденно, как будто он поблагодарил меня за помощь в мытье посуды после ужина или за что-то подобное. Затем он сменил тему. Он начал рассказывать мне о могавках, которые жили в этом районе до прихода европейцев. Похоже, он знал о них очень много.

Наконец он сказал:
- Ну, я пойду спать, - и принялся объяснять мне, что делать с костром, если я тоже решу лечь спать. Я поднял глаза и увидел множество мертвых ветвей сосен, висящих надо мной. Только самые верхушки этих деревьев были зелеными. И я огляделся, всматриваясь в темноту. Я ни за что не собирался оставаться тут в одиночестве.

- Думаю, я тоже пойду спать, - сказал я.
И мы вместе потушили костёр.

- А что, если одна из этих веток упадет на нас? - спросил я.

- Хорошая мысль, - сказал он.
Мы пошли к палатке. Он остановился, и я, конечно же, остановился вместе с ним. Он включил фонарик. Глянул вверх и посветил вокруг сквозь деревья. Повсюду были мертвые ветки.
- Привет, деревья, - сказал он голосом, достаточно громким, чтобы напугать меня. - Мы собираемся остаться здесь на ночь, в той палатке. Мы ваши друзья. Мы не будем рубить живые деревья.

Затем он обнял меня за плечо, словно защищая.
- Лес не уверен, что мы с ним дружим, - пояснил он. – Но я не думаю, что сейчас он нам навредит.

- Как думаешь, он тебя услышал? - спросил я. - У него ведь нет ушей.

- Он может чувствовать вибрацию моего голоса, - сказал он.
Потом задумался.
- Но на самом деле я считаю, что он может чувствовать то, что чувствуем мы, и таким образом узнавать, что мы думаем. Но иногда мне кажется, что будет лучше, если я скажу это вслух.

- Как телепатия, - сообщил я, гордо похваставшись этим словом. Я узнал об этой штуковине всего пару недель назад из книги под названием «Призраки и другие необъяснимые явления», которую увидел в библиотеке.

- Что-то вроде телепатии, - сказал он.

Телепатические деревья! Я слушал Маркуса и воспринял его слова почти всерьез. Я уставился на него. Я почти забыл, что он псих. Хотя понимал, что мне следует его бояться. Но убежать от него среди этого тёмного леса будет очень легко. Я всмотрелся в темноту. Время от времени я видел вспышки света. Где-то недалеко была гроза. Плюс ко всему там могло быть всё, что угодно. Я вспомнил о снежном человеке, о котором читал в National Enquirer. Мне совсем не хотелось повстречать его в одиночку.
- Как думаешь, здесь может быть снежный человек? - спросил я.

- Снежного человека не существует, - ответил он.

И тут я понял, что не могу до конца доверять Маркусу. Он верил, что нас слышат деревья, но не верил в существование снежного человека. Я прочитал о снежном человеке в настоящей газете, которую купил в супермаркете. Ну, на самом-то деле я её не покупал, а украл. Но украл или купил - без разницы - я прочёл о снежном человеке в газете и считал, что там не могут печатать неправду. Но мне не хотелось спорить с Маркусом, поэтому я ничего не сказал.

В палатке мы разделись до трусов и залезли в спальные мешки. Я едва успел задремать, как меня разбудил сильный раскат грома. Снаружи дул сильный ветер. Затем последовала яркая вспышка, и снова грянул гром. Я слышал, как ветер шумит в верхушках деревьев, и знал, что они раскачиваются. Ведь так должно было быть. Затем я услышал треск падающих веток - или, может быть, это было целое дерево. Потом пошел дождь. Я думал, что буря сорвёт палатку. Всё это длилось примерно полчаса или около того.

Затем буря закончилась также внезапно, как и началась. Маркус накрыл палатку брезентом. Мы даже не промокли

Мы вылезли наружу и осмотрелись. Довольно скоро мы увидели участки неба, на которых были звезды, а через некоторое время увидели и луну. Облака все еще кружили над нами. Но было заметно, что буря определенно миновала. Кругом валялись ветки, которые оборвала буря, но мы не увидели ни одной достаточно большой.

- Ну, давай пойдём спать, - сказал он.
И мы вернулись и снова улеглись. Но поспать у нас снова не получилось. Только я слегка задремал, как меня опять разбудил какой-то грохот.

Мы с Маркусом уселись и прислушались. И услышали, как открываются двери автомобиля. Я услышал женский голос: «Что такое, Ральф?»

- Мы наехали на упавшую ветку.

Маркус наклонился вперед и откинул полог палатки. Сквозь деревья мы увидели свет фар. Машина ехала по дороге с той стороны, откуда приехали мы.

- Почему ты поехал по этой дороге? - спросила женщина.

- Я думал, тебе тут понравится, - ответил Ральф.

- Ну, а мне тут не нравится. Здесь темно и жутко. Что случилось с машиной?

- Не думаю, что что-то серьёзное, - сказал Ральф. - Но мы застряли.

Выяснилось, что у Ральфа в багажнике его машины имелась пила. Немного попилив, дернув и выругавшись, он вскоре вытащил ветку из-под машины.

- Мне здесь не нравится, - сказала женщина. - Давай вернемся.

Машина сдала назад, пока они не нашли место, где можно было развернуться, и вскоре уехали.

- Видишь, - произнёс Маркус. - Деревья защитили нас. Они уронили эту ветку на их пути.

- Разве эти люди могли навредить нам?

- Они, возможно, могли бы заинтересоваться, кто мы такие, и сообщили бы в полицию номер нашей машины.

- А что можно узнать по номеру?

- Что я украл эту машину со свалки.

Вся эта история с бурей, машиной и веткой так взволновала меня, что я никак не мог заснуть. К тому же приходили мысли о снежном человеке. Я всё время ворочался, потому что не получалось устроиться поудобнее. Мне было то слишком холодно, то слишком жарко. У меня всё время где-то чесалось. И хотелось пить.

- А тут есть вода? - спросил я.
Маркус достал откуда-то флягу, позволив мне пить столько, сколько в меня влезло. Затем он спросил, не хочу ли я, чтобы мне помассировали спину.
- Иногда это помогает человеку расслабиться, - сказал он.

Я сказал:
- Окей.

Он стянул мой спальный мешок до пояса, чтобы добраться до моей спины. Массаж спины оказался классным. Мне хотелось, чтобы это продолжалось вечно. Потом он запел. Он всегда пел какие-то народные песни. Знал их, должно быть, сотни. В тот момент они показались мне прекраснее любой музыки, которую я когда-либо слышал.

Когда он запел колыбельную, я почувствовал себя немного оскорбленным. Мне ведь было уже одиннадцать. Двенадцатый. Я уже не совсем ребенок. Но песня была хороша, и она мне понравилась не смотря ни на что. И, должно быть, сработала как-то магически, потому что я заснул еще до того, как он закончил её петь.

Когда я проснулся в следующий раз, Маркус спал. Он тихонько храпел, и этот храп меня успокаивал. Он походил на мурлыканье кошки, только чуть громче. Захотелось пописать. Мне не очень-то хотелось вставать, но еще меньше хотелось напрудить в спальный мешок. Я знал, где лежит фонарик. Маркус позаботился о том, чтобы я знал, где он находится, на случай, если мне нужно будет встать ночью. Но взошла луна, и фонарик мне не потребовался.

 

Выйдя из палатки, я поднял глаза. И был поражен тем, как много лунного света струилось сквозь ветви деревьев. Я смотрел на сосны. Теперь они были тихими. Они были очень высокими и, казалось, склонялись надо мной, словно пытаясь защитить. И я чувствовал себя в полной безопасности. Я решил спуститься к ручью, чтобы пописать. Хотя на мне были только трусы, я не мёрз. Я вошел в воду - глубина которой была чуть больше щиколотки, и помочился в ручей. Шум от моей струйки смешался с шумом воды, которая кружилась и пузырилась вокруг камней в ручье. Я знаю, что это прозвучит так, будто я тоже немножко сошёл с ума, но тогда эти звуки звучали для меня почти как музыка - как песня на два голоса. Иногда мы пели на уроках музыки в школе. И тут было что-то вроде того. Луна, светящая мне, стоящему на маленькой полянке, казалась мне другом. Или мамой. А сосны походили на отцов. Как будто все мы были большой семьей. У меня нет слов, чтобы описать то, что я тогда почувствовал. До сих пор нет, правда. И я тогда подумал, что теперь, зная всё это, я больше никогда не смогу быть несчастным. Я ошибался насчет этого, но те воспоминания никуда не делись.

Спустя некоторое время я почувствовал, что замёрз, поэтому вернулся в палатку и снова заснул.

На следующее утро Маркус встал ещё до восхода солнца. К тому времени, когда я вылез из своего спального мешка, у него уже горел костёр и готовился завтрак. Он жарил бекон и яйца на большой сковороде, стоявшей на решетке. Сбоку от неё стоял кофейник и немного тостов.

- Хочешь кофе? - спросил он.

Я сказал, что да, и он налил мне чашку.
- Как давно ты не спишь? - спросил я.

- Около часа.

- Почему ты так рано встаешь?

- Раннее утро - лучшее время для медитации, - сказал он.

- Медитации?

- Да.

- А что это такое?

Некоторое время он молчал. Иногда он бывал таким. Словно бы не слышал тебя. Он даже не давал тебе понять, что услышал, но пока не готов ответить. Но он просто не из тех, кто любит говорит «хм» и «упс». Он зачерпнул несколько яиц со сковородки и выложил их на тарелку. Добавил к этому немного бекона и тостов.

Выложив бекон мне на тарелку, он произнёс:
- Спасибо, свинья.

- Ты молишься? - спросил я. Называть Бога «Свиньей» было не очень хорошей идеей.

- Не совсем, - сказал он. - Я просто благодарю свинью, которая подарила нам этот бекон.

«О да, - подумал я, - ведь я почти забыл, что этот парень псих».
- О, - только и сказал я.
И улыбнулся.

И ещё, он налил мне апельсинового сока, который приготовил из свежих апельсинов с помощью одной из тех стеклянных соковыжималок для апельсинового сока. В нем было много мякоти, и я подумал, что мне он не понравится, но сок оказался хорош. На самом деле, это был лучший завтрак, который я когда-либо ел.

- Медитация - это когда ты становишься единым целым с тем, что тебя окружает, - сказал он.
И протянул мне тарелку с яичницей и беконом.

- Понятно, - сказал я.
Но у меня, должно быть, был пустой взгляд, потому что он пытался объяснить.

- Вот, - сказал он. - Большинство из нас считает, что мы ограничены только своей кожей. Но на самом деле это не так. Видишь ли, наши тела - это система клеток, органов и прочего. Система - это все, что имеет множество частей, которые работают как одно целое - как автомобиль. Или город. Или весь мир. Мы все системы, и нас повсюду окружают системы.

Я кивнул. Я примерно понял, что он имел в виду. Я вспомнил, что нечто подобное говорили на уроках естествознания.

- Но наше тело - не единственная система, в которой мы живем, - сказал он. - Сейчас мы живем в лесу. Это тоже система. В нем есть разные виды частей - жуки, деревья, цветы, ручьи и многое другое. И мы тоже. Когда мы в лесу, мы тоже часть этой системы, как и наши тела. Это как еще одно большее тело поверх нашего обычного тела.

- И каково это - иметь такое большое тело, размером с весь лес? - спросил я.

- Это счастье, - сказал он.

- Прошлой ночью, когда я встал пописать, взошла луна, - сказал я.

- Она почти полная, - сказал он. - И должна светить очень ярко.

- Я был счастлив, - сказал я. - И не боялся снежного человека.

Он кивнул.
- Да, - сказал он. - Это тоже была медитация.

Теперь я понял, что он имел в виду.
«Может быть, это значит, что я тоже потихоньку схожу с ума», - подумал я. Может быть, это заразное.

- Что ты думаешь насчёт того, что деревья защищают нас? - спросил Маркус.

- Не свалившись на нас? - спросил я.

- Это тоже, и про то, что они уронили ветку на дорогу, чтобы она помешала той машине.

- Это сделал ветер, - сказал я. - Потому что была буря.

- Это всего лишь механическая причина, - сказал он.
Я совершенно не понял, что он имел в виду. Но испугался, что становлюсь таким же психом, как и он, и мне не понравилась мысль о деревьях, защищающих нас. Я имею в виду, что она была хорошей только с одной стороны. А с другой - жуткой.

- Это просто одна из тех вещей, которые случаются случайно, - сказал я. - Для этого есть слово, но я его забыл.

- Совпадение, - подсказал он.

- Да, - сказал я. - Это было совпадение.

Он кивнул.
- Может быть, и так, - сказал он. - Хочешь еще кофе?

Позже, когда мы остановились на дороге, Маркус достал с заднего сиденья банку с деньгами и пересчитал их, чтобы показать мне, сколько у него осталось.
- У меня есть друг, который время от времени присылает мне немного, - сообщил он. - Это мои деньги, но она присматривает за ними. Их немного, но если мы будем бережливы, их хватит.

- Извини, что я пытался украсть их у тебя, - сказал я.

- Да ладно, - сказал он. - Это было искушение. Я понимаю. Но я надеюсь, что ты больше не станешь так поступать.

- Не стану, - пообещал я.
Я действительно так думал.

- Если тебе что-то нужно, просто попроси. Деньги принадлежат нам обоим, пока мы вместе.

Как совместная поездка на машине могла сделать его деньги нашими? У него было много странных идей. Но он видел всё именно в таком свете, и меня подобное устраивало.

 

Я ДУМАЮ, ЧТО ОН СЕКСУАЛЬНЫЙ МАНЬЯК

На следующий день, когда мы уже ехали через Огайо, Маркус свернул к магазину спортивных товаров в одном из городов, через которые мы проезжали. Было уже далеко за полдень. Он сказал, что забыл купить мне флягу, и что мне она может понадобиться. Пока он искал флягу, я пошел поглазеть на ружья, луки со стрелами, и рогатки [Да, представьте себе, в магазинах продаются обычные рогатки! Потому что в Америке они являются спортивным оружием]. Меня всегда интересовали подобные вещи. Я заметил рогатку Wham-o [Компания, занимающаяся производством всякого рода игрушек и спортивного снаряжения, включая и рогатки]. Она лежала на полке, откуда её можно было легко стянуть. Я подумал, что им следует держать такие вещи под замком. В магазине был только один продавец, и он разговаривал с Маркусом о флягах. И стоял ко мне спиной. Я дотянулся до рогатки, сунул ее за пояс под футболку. Футболка была мне слишком велика, поэтому рогатку под ней не было видно. Я подошел к Маркусу, разговаривающему с продавцом.

- Я иду к машине, - сказал я.

- Окей, - сказал он.

А продавец даже не взглянул на меня.

Когда мы тронулись с места, я вытащил рогатку из-под футболки.
- Посмотри, что у меня есть, - сказал я.

Он поднял брови.
- Ты украл её? - спросил он.

- Да. Он не смотрел. Это было легко.

Он нахмурился, но ничего не сказал. Некоторое время мы ехали молча. Я чувствовал, что ему не понравилось то, что я украл рогатку. Это было так же ясно, как если бы он наорал на меня.

- Ты тоже воруешь, - наконец сказал я.

- Не очень часто, - сказал он. - Я плачу за вещи, когда могу.

- Ты украл эту машину с её номерами.

- Воровать следует только тогда, когда что-то действительно нужно, и нет другого способа получить это, - произнёс он. - И ты должен воровать только у богатых.

Он всегда придумывал такие правила. Ему не нравились правила общества. Однажды он сказал мне, что он - анархист. Это означает неверие в правила общества. Поэтому он заменил их правилами, которые сам придумал. Их не было в Библии, в настоящих книгах или газетах. Но иногда его правила в каком-то смысле имели смысл.

- Мне она действительно нужна, - сказал я.

- Зачем?

- Предположим, что за нами придет снежный человек. Как мы защитим себя?

Он только посмотрел на меня и покачал головой.

- Я знаю, что ты не веришь в снежного человека, - сказал я. - Но я верю.

- Что ж, если ты чувствуешь, что тебе она очень нужна, то, стало быть, она тебе действительно нужна, - сказал он.
И на этом наш разговор о рогатке закончился, по крайней мере, на тот момент.

Мне так и не удалось заставить его поверить в снежного человека. Я видел его фотографии в газете. Его видели во множестве разных мест, и его следы были повсюду. Единственное, чего я не мог сказать - был ли снежный человек только один или их было много. Этого я не знал. Но Маркус вообще не верил в снежного человека.

На следующую ночь мы поселились в мотеле. Он объяснил мне, что делает так раз в неделю - каждый вечер среды, - чтобы можно было принять душ и привести себя в порядок. Он сказал, что не может себе позволить делать это каждую ночь, поэтому большую часть времени мы ночевали в палатке.

- Звучит неплохо, - сказал я.

Я остался в машине, а он пошел в офис, чтобы зарегистрироваться, на случай, если меня объявили похищенным и показывают мою фотографию по телевизору.

В нашей комнате было две кровати - большая двуспальная и односпальная поменьше. Он бросил свою спортивную сумку на двуспальную кровать, а я бросил свою на односпальную. Затем он начал раздеваться. Я сидел на односпальной кровати и читал комикс «Фантастическая четверка». По правде говоря, я не читал комикс. Я шпионил за ним. Я часто видел множество голых мальчиков в приюте, но я почти никогда не видел голых мужчин. Он не пытался прикрыться или что-то в этом роде. Мне было интересно узнать, насколько у него большой и где растут волосы, которых у меня нет.

- Раздевайся, и мы вместе примем душ, - сказал он. - Я вымою тебе голову.

Меня охватил испуг.
- Нет, спасибо, - сказал я, стараясь говорить как можно небрежнее.

Он пожал плечами.
- Окей, - сказал он. И пошел в душ.

- Вот и все, - прошептал я себе, - этот парень - сексуальный маньяк, поэтому они и поместили его в больницу.
Теперь все стало совершенно ясным. Я подумал было сбежать, пока у меня еще есть шанс. И тут же подумал о том, что он не похож на человека, который нападет на меня. Но потом вспомнил о фильме «Доктор Джекил и мистер Хайд». И задумался, бывают ли сексуальные маньяки такими. Может, какое-то время он был милым, а потом внезапно изменился, став сексуальным маньяком, и принялся делать то, что делают сексуальные маньяки. Я не совсем понимал, что именно делают эти сексуальные маньяки, но знал, - это нечто ужасное.

Я слышал, как он поёт в душе. Он всегда пел в душе. Он не казался опасным сексуальным маньяком. И мне очень хотелось заснуть в настоящей кровати в ту ночь. Мне даже мысль о мытье в горячем душе показалась хорошей. У нас в приюте была только ванна. «Я смогу сбежать от него и завтра», - подумал я.

Когда он вышел из душа, то по-прежнему был голым. Но не накинулся на меня. Я проскользнул мимо него в ванную. Оказавшись внутри, я запер дверь. Я старался вести себя очень тихо, когда запирал дверь, потому что не хотел, чтобы он понял, что я его раскусил. Мытьё в душе оказалось довольно приятным, несмотря на то, что я нервничал. А потом я понял, что у меня нет пижамы. Я не подумал, в чём лягу в постель. Когда мы ночевали в палатке, я раздевался до трусов. Так мы поступали в приюте, и это казалось нормальным. Но теперь, когда я понял, что он оказался сексуальным маньяком, этого было явно недостаточно.

Он сказал мне, что я могу менять нижнее белье и носки каждый день, потому что каждые пять или шесть дней мы будем останавливаться у прачечной и стирать их. И эта мысль мне понравилась. В приюте у меня никогда не было столько чистых трусов и носков. Но в ванной мотеля у меня с собой не было сменной одежды - только грязные вещи, которые были на мне. Я взял полотенце, которым вытерся, и очень туго обернул его вокруг себя. Затем я взял одежду и как можно тише отпер дверь. Затем открыл дверь и очень быстро подошел к своей кровати. Он лежал на двуспальной кровати и читал книгу. Он взглянул на меня, когда я проходил мимо, но потом снова уткнулся в книгу. Я подошел к односпальной кровати и уселся на самую дальнюю от его кровати сторону. Потом вытащил из спортивной сумки футболку и надел ее. Затем достал чистые трусы и натянул их под полотенце, которое было на мне. Наконец, я снял полотенце и надел спортивные штаны и спортивную рубашку.

- Здесь довольно тепло, - сказал Маркус. - Ты не боишься, что тебе будет слишком жарко в спортивных штанах и спортивной рубашке?

- Может быть, - сказал я.
И снял спортивную рубашку, но не стал снимать спортивные штаны. Я ни за что не собирался их снимать.

Я проскользнул под одеяло и снова принялся читать свой комикс о Мстителях. На самом деле мне было очень уютно и я чувствовал себя в безопасности. Должно быть, я заснул, потому что следующее, что я помню, было утро. Он не напал на меня ночью. Я всё ещё думал, что он сексуальный маньяк, но он не казался мне очень жестоким. «Если я всегда буду настороже, то, наверное, все будет в порядке», - подумал я. Поэтому я решил не сбегать от него в тот день.

 

ПРОМЕЖУТОЧНИК

Мы продолжали ехать на запад. Иногда мы преодолевали за день 400 или 500 миль. Мы могли бы проехать и больше, но все города, через которые мы проезжали, тормозили нас, и каждый вечер нам приходилось останавливаться довольно рано, чтобы разбить лагерь. Иногда мы ехали совсем немного, потому что он или я хотели на что-то посмотреть. Нам не требовалось успеть в Калифорнию до какого-то определённого срока, поэтому мы останавливались, когда хотели, и отклонялись в сторону, когда желали этого.

Маркус всегда следил за тем, чтобы мы хорошо завтракали и ужинали. На обед мы ели бутерброды и фрукты. Так что у меня было все, о чем я мог попросить, пока мы ехали, и в основном я был счастлив. На какое-то время я перестал думать о том, чтобы снова сбежать от него. С ним было намного лучше, чем в приюте.

Думаю, мы были в Омахе. Во всяком случае, это был большой город. Когда мы ехали через центр города, Маркус заметил фильм под названием «The Innocents / Невинные» [фильм британского режиссёра Джека Клейтона по повести Генри Джеймса «Поворот винта» (1961) - на этой же повести базируется фильм «La tutora / Воспитатель» режиссёра Ивана Ноэля], который показывали в старом кинотеатре. Поэтому он остановился, и мы поужинали в ресторане - что мы делали не очень часто, потому что это было слишком дорого. Он сказал, что видел этот фильм раньше, но хочет посмотреть снова. Кроме того, он сказал, что хочет, чтобы я тоже его посмотрел. Мы добрались до кинотеатра, когда касса ещё не открылась, и простояли до её открытия в небольшой толпе других людей, которые ждали этого фильма.

Пока мы ждали, я заметил мальчика, который был с мужчиной. Ну, я думаю, это был именно мальчик. И вот поэтому он меня заинтересовал. Потому что я не мог точно определить, что он - мальчик. Он выглядел немного старше меня. У него были длинные волосы, спускавшиеся до плеч, но совсем не такие растрепанные, как у хиппи. Он был чистым, аккуратным и причесанным. На нем была ярко-красная футболка и синие джинсы с вышитыми цветами на заднем кармане и по бокам . А на шее у него было ожерелье из бус. Я говорю «он», потому что я окончательно решил, что это всё-таки «он». А потом я провернул один трюк, пока наблюдал за ним. Я сказал себе, что наблюдаю за девушкой, и он стал выглядеть для меня совсем как девушка. Она была немного похожа на мальчика, но все же была очень хорошенькой. Потом я сказал себе, что смотрю на мальчика. И он по-прежнему оставался симпатичным.

Если это была девочка, то у нее ещё не было груди. Я бы заметил их сквозь футболку. Я уставился на его промежность, чтобы увидеть, есть ли там какая-нибудь выпуклость, что могло бы разрешить загадку. Я подумал, что заметил небольшую выпуклость, и поэтому решил, что это мальчик. Но его джинсы были не такими уж тесными, поэтому было трудно сказать наверняка. Кем бы он ни был, я не мог оторвать от него глаз.

Многие люди считают, что дети в моем возрасте не испытывают никаких сексуальных ощущений, но я могу сказать вам, что они ошибаются. Я видел много людей, которые меня возбуждали, когда мне было только одиннадцать и даже ещё раньше. Некоторые были девочками, некоторые - мальчиками. Иногда то же самое происходило с изображением мужчины или женщины. Когда у меня была возможность, я рассматривал картинки с обнаженными. Хотя в приюте, все, связанное с сексом, было против правил. Я имею в виду, что это было настолько против правил, что мы даже не нуждались в правилах об этом.

Во всяком случае, меня этот паренёк заинтересовал потому что нельзя было сказать наверняка, мальчик он или девочка. Он был обоими. Как будто дорос до определенного возраста, когда человеку требовалось выбрать, быть ему мальчиком или девочкой, а он решил не выбирать. Вот кем я бы хотел быть. Я не понимал этого, пока не увидел того мальчика. Меня всегда смущало то, кем я действительно хотел быть. Иногда, купаясь в приютской ванне, я задвигал свои интимные места между ног так, чтобы они были не видны, и представлял, каково это быть девочкой. Но в другое время мне нравился обладать членом, и я хотел быть только мальчиком. Теперь я знал, чего хочу, хотя и не знал для этого названия. Мне хотелось стать тем промежуточным звеном, которое было одновременно и мальчиком, и девочкой. Таким образом, я мог проснуться однажды утром и сказать: «Эй, как хорошо быть девочкой», а на следующее утро проснуться и сказать: «Эй, как хорошо быть мальчиком».

Забавно, но больше всего меня заинтересовали бусы. Они были довольно большими, и их шарики были цвета соснового сока, который иногда можно увидеть в лесу. Думаю, что это называется янтарем. Он что-то говорил этими бусами. Он говорил, что хочет быть этим самым промежуточным звеном.

Я не был уверен, что когда-нибудь осмелюсь рассказать про это, потому что понимал, как меня станут дразнить в приюте. Но внезапно, разглядывая этого промежуточника перед кинотеатром, я понял, чего хочу.

Довольно быстро мы оказались в зале, и я больше никогда не видел этого мальчика, но никогда и не забывал его. Что касается фильма, он оказался по-настоящему страшным, хотя на самом деле почти ничего не происходило. Я так и не понял его.

- Что ты думаешь? - спросил у меня Маркус, когда мы вышли из кинотеатра. - Призраки были настоящими или гувернантка просто сошла с ума?

- Не знаю, - сказал я. - Но почему умер Майлз?

- Потому что он был разлучен с Квинтом, - ответил Маркус.

- Да, наверное, - сказал я.
Я видел, что он умер как раз тогда, когда гувернантка спасла его от Квинта. Но я всё ещё не понимал этого. Почему это заставило его умереть?

- А ты как думаешь? - спросил Маркус.

- Наверное, его убил дьявол, - сказал я.

- Возможно, - согласился Маркус. - Но кто же был этот дьявол?

В то время я этого не знал. Я с трудом понял его вопрос. Теперь, думаю, что знаю ответ. Это была гувернантка.

 

БЕЛКА НА УЖИН

В тот вечер, перед тем как мы отправились искать место для ночлега, я купил новую партию журналов с комиксами National Enquirer. Место, которое мы нашли, находилось в высохшем русле ручья. Мне показалось, что вокруг очень много мертвых деревьев. Больше, чем обычно. Я плохо спал, потому что мне всё время казалось, что вот-вот кто-то войдет в палатку и заберет меня. Когда мне пришлось встать, чтобы пописать, я из-за страха не смог отойти от палатки дальше, чем на пару шагов. Я очень обрадовался рассвету, и мы снова отправились в путь.

При дневном свете жизнь казалась прекрасной. Пока мы ехали, я читал National Enquirer и комиксы. Иногда мы разговаривали. Он расспрашивал меня о моей жизни. И, казалось, это его очень интересовало. Иногда он говорил мне, что думает о том, что я ему рассказал, но, в основном, просто слушал. Когда же говорил он, то речь, в основном, шла о местах, по которым мы проезжали, или о животных и растениях, которые мы могли тут найти. Похоже, он знал много интересного. Это походило на урок естествознания, который никак не кончался, но был интересным. В школе так никогда не было.

Мне казалось странным, что я был так счастлив, хотя ехал по дороге с сексуальным маньяком.

При каждой возможности я тренировался, стреляя из рогатки. Я постоянно носил в кармане несколько гладких камешков. Когда мы останавливались на обед, я делал несколько выстрелов по банкам или бутылкам. Я стрелял после того, как мы ставили палатку, вечером до темноты и по утрам. У меня стало неплохо получаться.

Однажды вечером - думаю, это было в Вайоминге - мы остановились в очень красивом месте у ручья. Мы были в каких-то горах. Вдоль ручья шла тропа, и я пошел по ней вверх на гору, пока Маркус готовил ужин. Я увидел белку. В этом не было ничего необычного. Я видел множество белок, пока мы путешествовали. Но, в основном, они быстро перебегали на противоположную сторону дерева или оказывались довольно высоко в ветвях. Я стрелял по ним из рогатки, но ни в одну не попал. Но эта двигалась вокруг ствола, чтобы получше меня разглядеть. Я аккуратно прицелился из рогатки, и в следующий раз, когда она высунула голову, я попал в неё.

Я был в восторге. Я подбежал и нашел белку, лежащую на земле. Проблема была в том, что она была не совсем мертвая. Я побежал к ручью и нашел камень приличного размера. Когда я вернулся, она пыталась отползти, но не очень быстро. Я схватил её за хвост и разбил ей голову камнем. Даже это не совсем убило её, потому что под ней была только мягкая грязь. Я оттащил её назад так, чтобы её голова оказалась над корнем, и снова ударил головой о камень. То, как тяжело было убивать её, немного расстроило меня, но я все еще пребывал в восторге от того, что смог это сделать. Я думал, что похож на мальчика из индейского племени, о которых мне рассказывал Маркус. Мне понравилась эта идея. Мне захотелось бегать в простом тряпье или даже голышом, охотиться и собирать ягоды, чтобы прокормить себя.

Я схватил белку за хвост и, представив себе, что возвращаюсь в свою индийскую деревню с моей первой добычей, побежал туда, где Маркус готовил ужин.
- Посмотри, что у меня есть, - воскликнул я. - Может, съедим её на ужин?

Маркус уставился на белку. Затем он уставился на меня. Я мог бы сказать, что он не очень-то обрадовался. Не так, как я на это надеялся. Я думал, что он будет гордиться мной. Он заставил себя улыбнуться и сказал:
- Конечно.

Он отрезал белке голову и показал мне, как с нее снимать шкуру. Казалось, он знал все о том, как выжить в лесу. Затем он смазал её маслом и зажарил на огне. Я был удивлен тому, как мало мяса осталось после того, как исчезли голова, мех и внутренности.

- А как бы индейцы съели её? - спросил я.

- Они, вероятно, сварили бы из неё суп, - сказал он. - Они варили супы из всего, что могли найти.

- Звучит неплохо, - сказал я.

Маркус приготовил нам на ужин картофельный суп. В нем были лук, разные овощи и всякие вкусности. Половину он налил в одну миску, а половину - в другую. Он срезал все беличье мясо с костей и положил его в суп, который протянул мне.

- Разве ты не собираешься его есть? - спросил я.

- Нет, спасибо, - сказал он.

Я посмотрел на части белки в супе. Они плавали сверху.
- Почему нет? - спросил я.

- Просто так, - сказал он.

- Нет, правда, почему? - спросил я.

- Не знаю, - сказал он. - Хотя я и не вегетарианец. Я знаю, что ты стреляешь по белкам, и сказал себе, что все в порядке. Это естественный образ жизни.

- Что такое вегетарианец? - спросил я.
Я медленно перемешивал кусочки беличьего мяса в супе.

- Это тот, кто не ест мяса.

- Что плохого в том, чтобы есть мясо?

- Вегетарианец сказал бы, что животные - это такие же люди, как и мы. Или, по крайней мере, они сознательны и хотят жить, как и мы.

- Но ты в это не веришь? - с надеждой спросил я.

- В каком-то смысле они разумны, - сказал он. - Я согласен с этой частью.

- Но мы же едим бекон каждое утро, - сказал я. - Если животные как люди, то и свиньи как люди.

Он кивнул.
- Думаю, да, - сказал он.
Он намазал маслом французский хлеб, который приготовил на гриле. Некоторое время мы молчали. Я еще немного помешал суп, но не ел. Как будто у нас возникла какая-то проблема, из-за которой мы не могли начать есть.
- Дело вот в чём, - сказал он наконец. - Я люблю природу. Но в системе природы все живет, поедая других живых существ. Помнишь, я говорил тебе, что такое система. Что ж, вся Природа - это система существ, поедающих другие существа. Если тебе это не нравится, то ты на самом деле не любишь природу. Может быть, тогда тебе нравится какая-то картина природы у себя в голове, но ты не любишь природу. Вот как я это вижу. Поэтому я никогда не стану вегетарианцем.

- Но ты же не хочешь есть белку, - заметил я.

- Это другое.

- Что?

Где бы я ни остановился, я всегда дружу с белками и другими животными, которых встречаю в лесу, - сказал он.
И я знал, что это правда. Я наблюдал, как он это делает. Он всегда наблюдал за ними, кормил их и разговаривал с ними.
Он долго молчал - глядя в землю. Затем сказал:
- Я просто не могу заставить себя съесть одного из моих друзей.

Это выставило всё в ином свете. Но я не знал, что с этим делать. Все, в чем я был уверен, это то, что я не смогу съесть ни одного из его друзей прямо на его глазах.
- Понятно, - сказал я.
Затем я улыбнулся. Это была не настоящая улыбка. Это было похоже на улыбку, которой он улыбнулся мне, когда впервые увидел белку и услышал, как я спросил, нельзя ли ее съесть на ужин. Это была та улыбка, которой вы улыбаетесь чтобы скрыть что-то.

- Я нашел классное место у ручья, - сказал я. - Думаю, я пойду и поужинаю там.

Он пожал плечами.
- Ладно, - сказал он. - Увидимся позже.

Я взял свою тарелку супа и хлеб, и двинулся по тропинке, покинув наш лагерь. Затем я сел ужинать. Я откусил от куска хлеба. Затем проглотил ложку супа - но не с белкой. Потом просто сидел и долго думал. Ну, это было не совсем так. На самом деле я не знал, что и думать. Я просто сидел и пытался понять, и мне было грустно.

- Спасибо, белка, - наконец сказал я.

Но и это не помогло. Так что я вылил суп в заросли и посидел еще немного - столько, сколько занял бы мой ужин. Вымыв тарелку в ручье, я вернулся к палатке.

О белке мы больше не говорили. Не думаю, что кто-то из нас знал, что тут можно сказать. Но в ту ночь, когда он массажировал мне спину, я спросил его, могу ли я лечь спать рядом с ним. Это казалось очень опасным поступком, даже несмотря на то, что на мне были штаны, которые должны были защитить меня от сексуального маньяка. Это могло заставить мистера Хайда выйти наружу, и он мог напасть на меня. Но после той размолвки с белкой, мне захотелось быть поближе к нему. Поэтому мы расстегнули оба спальных мешка и на один легли, а другим укрылись. Так что я мог прижаться к нему во сне. Это было очень хорошо, и казалось, что между нами все снова в порядке. И ничего страшного не случилось.

 

МАРКУС ЧУДИТ

В следующий раз, когда мы остановились в мотеле, мы смотрели телевизор. Когда мы его включили, показывали фильм, в котором охотились на лис. Маркус очень внимательно смотрел его. Для него это было необычно. Похоже, он не очень-то любил смотреть телевизор. Когда лисы закончились, он кивнул.

- Это значит, что мы будем на волосок от гибели, но избежим его, - сказал он.

- Как это может означать такое? - спросил я. - Это же просто фильм.

- Несчастных случаев не бывает, - сказал Маркус.
Он не сказал это таинственным тоном. Он сказал это так, будто говорил, что на улице идет дождь или 2 плюс 2 равно 4. Для него это был просто факт. Я не был уверен, верил ли я в подобное, но это было не более странно, чем многое, о чём я читал в Enquirer.

Затем стали передавать новости. Они показали все автомобильные аварии и прочее, а потом принялись рассказывать о войне во Вьетнаме. Кажется, каждый день они считали убитых и показывали фотографии каких-то погибших вьетнамцев. Я помню, что показали кучу трупов вьетнамцев рядом с рисовыми полями, а вокруг них шатались американские солдаты. Это было что-то вроде картинок, на которых спортсмены хвастаются пойманной рыбой. Я заметил, что Маркус что-то бормочет себе под нос.
- Хуй с ними, - говорил он.
Он повторял это всё чаще и чаще. Я подумал, может, он имеет в виду мёртвых вьетнамцев? Но потом он начал кричать. Я имею в виду, кричать по настоящему. Я испугался, что люди в соседних номерах услышат его.

- Какого черта мы вообще там? - кричал он. - Почему мы убиваем всех этих людей?
Он весь покраснел и дрожал.
- Черт тебя побери, - говорил он. - Будь ты проклят.
Думаю, он проклинал солдат, которые убивали, или, может быть, людей, которые отправили солдат туда. Но он не осуждал вьетнамцев. Ему, должно быть, казалось, что они его родственники или что-то в этом роде. Что с ним случилось? Во всяком случае, это было по-настоящему странно. Обычно он почти никогда не ругался.

Это было все равно что наблюдать за Халком. Я имею в виду, что только что он был здравомыслящим обычным парнем, как Брюс Баннер, а в следующую минуту становился буйным сумасшедшим. Это была его плохая сторона, которая проявилась. Я был в этом уверен. Я пришел к убеждению, что у каждого есть свои плохие стороны. Один из социальных работников говорил мне про это, но тогда я ему не поверил. Я-то думал, что на самом деле ни у кого нет такой плохой стороны, как у меня, и у большинства людей, вероятно, её вообще нет. Но тот фильм о докторе Джекиле и мистере Хайде заставил меня задуматься над этим. Кроме того, я прочитал статью о монахине, которую поймали на поклонении сатане прямо в своей маленькой каморке. Я был шокирован тем, что она могла делать это прямо перед Иисусом, Богом и всеми остальными святыми. Это было в одной из тех газет, что продавались в супермаркетах. Я забыл, в какой именно. Но я был почти уверен, что это правда. Я имею в виду, что там имелась фотография ее алтаря. Днем она его прятала. Она просила сатану сделать так, чтобы у ее аббата отвалился нос. В газете была фотография и этого. И выглядело всё довольно мерзко. И тогда я решил, что если у монахинь есть плохие стороны, то, наверное, они есть у всех. И у Маркуса есть - по крайней мере, частично. Он был коммунистом.

Он вскочил и выключил телевизор. А потом просто стоял и трясся.

Затем он посмотрел на меня и, казалось, почти удивился моему присутствию. Как будто забыл, что забрал меня, и мы ехали вместе.

- А разве у нас нет причин для этого? - спросил он у меня. - Я не знаю.

- Но Маркус, они же коммунисты, - сказал я. - Они хотят захватить мир.
Я вспомнил статью, которую прочитал в National Enquirer - о том, как коммунисты уже контролировали армию Соединенных Штатов. Возможно, было уже слишком поздно.

Он посмотрел на меня. Это был первый раз, когда он так посмотрел на меня. Он выглядел так, будто по-настоящему разозлился на меня. Я боялся, что он может меня ударить. Вместо этого он попытался успокоиться.
- Коммунисты хотят иметь примерно тоже самое, что есть у других, - сказал он. - Им нужна еда, когда они голодны, и лекарства - когда они больны. Или их дети больны. И они хотят, чтобы их уважали. Что в этом плохого? Почему мы должны убивать их из-за этого?

- Думаю, не должны, - сказал я.
Я не хотел больше спорить с Маркусом. Особенно мне не хотелось спорить с ним, когда он так взбесился. «Маркус - коммунист», - подумал я. Я был поражен этим и очень расстроен. Это было чуть хуже, чем быть сексуальным маньяком, а я подумал, что он, вероятно, и то, и другое. Ранее этим летом я прочитал статью в National Insider. Это была одна из моих любимых газет из супермаркетов. Статья называлась «Гражданские права сексуальных оргий». Из этой статьи становилось совершенно ясно, что все те люди, которые твердили о гражданских правах, на самом деле были коммунистами, а к тому же ещё и извращенцами. Всё это как бы шло вместе. Если бы вы были извращенцем или сексуальным маньяком, то, скорее всего, вы были одновременно коммунистом. И вот всё это прямо у меня на глазах - как и было написано. Это было сложно перемешано.

То, что произошло дальше, походило на дело с белкой. Это трудно объяснить. Но наш спор насчет коммунистов вызвал раздор. Я не хотел, чтобы он был коммунистом, но хотел, чтобы мы снова были рядом.
- Я могу лечь с тобой? - спросил я.

- Конечно, - сказал он.
Это не прозвучало так, будто он имел это в виду по-настоящему, но он же сказал, что я могу это сделать? Поэтому я подошел и сел на его кровать.

Он еще не принял душ.

- Здесь тепло, - сказал я.

Он кивнул.

- Думаю, что сниму спортивные штаны, - сказал я.

- Хорошо.

Я так и сделал, а затем залез к нему в кровать.

ПРОДОЛЖЕНИЕ ВОЗМОЖНО...

©2008

© COPYRIGHT 2020 ALL RIGHT RESERVED BL-LIT

 

гостевая
ссылки
обратная связь
блог