Единственное украшенье — Ветка цветов мукугэ в волосах. Голый крестьянский мальчик. Мацуо Басё. XVI век
Литература
Живопись Скульптура
Фотография
главная
Для чтения в полноэкранном режиме необходимо разрешить JavaScript
THE CHRONICLES OF ST. BARNABAS
ХРОНИКИ ШКОЛЫ СВ. ВАРНАВЫ
перевод bl-lit 2020

АВТОРСКОЕ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ

Ситуации и персонажи, изображенные в этом романе, являются исключительно вымышленными и не представляют каких-либо реальных людей. Школы Св. Варнавы не существует. Как всем известно, у хоровых школ отличные репутации, и о любом руководителе хора, действующего описанными здесь методами, немедленно было бы сообщено школьным властям, муниципальным властям, государственным органам власти, федеральным властям (а также и небесным властям) и у него всё сложилось бы весьма печально, если не хуже. И, конечно же, ни один мальчик, посещающий настоящие хоровые школы, никогда не свяжется со своими учителями или даже друг с другом подобным образом. То, что они могли бы пережить такой опыт, сохранив при этом свои золотые голоса и сияющую невинность нетронутыми - немыслимо, как можно легко убедиться, прочитав любой недавний профессиональный журнал, созданный американской индустрией сознания [Индустрия сознания - термин, придуманный автором и теоретиком Гансом Магнусом Энценсбергером (Hans Magnus Enzensberger), который определяет механизмы, посредством которых человеческий разум воспроизводится как общественный продукт].

 

1. Вечерня

Могу сказать вам это прямо сейчас, так как вы все равно скоро поймете: у меня слабость к хористам. Нет, это все-таки отговорка. У меня имеется слабость к мальчикам. Особенно к певчим. Это объясняет, почему я, работоспособный мужчина тридцати одного года, оказался в хоровой школе Св. Варнавы - учреждении для мальчиков в возрасте от девяти до четырнадцати лет, расположенном примерно в пятидесяти милях от Бостона, и почему именно этим осенним днем мне случилось дремать на хорах, сидя на скамье с высокой спинкой. Была вечерня, я находился на дежурстве, а это означало, что я должен был наблюдать за маленькими херувимчиками, следя за тем, чтобы они не жевали жевательную резинку, не плевались и не дрочили друг другу под своими длинными белыми стихарями.

Я как раз сладко дремал, и всяческие очень мирские образы сменялись в моём сне, когда какое-то шестое чувство вернуло мне сознание. Такое чувство довольно быстро развивается в школе-интернате для мальчиков - это вопрос выживания. И именно тогда я понял, что должен был что-то заметить, а может просто что-то упустил.  Мои глаза пробежали по рядам мальчиков на противоположной стороне, а затем с помощью зеркала, расположенного над их головами, по моей стороне хора. Словно остановленные магнитом, мои глаза притянулись к малышу Джорджи Кенди, очень симпатичному шестикласснику, чья душа, как я давно подозревал, была испорчена донельзя. Его большие круглые глаза встретились с моими, и он опустил на них свои длинные ресницы, но быстрый румянец выдал его. Он определенно что-то замышлял. Я не сводил с него глаз, пока он снова невольно не поднял веки, и тогда я вперил в него свой самый грозный взгляд, выражавший, как я надеялся, примерно следующее: «Смотри, как бы не пострадал твой зад, мой мальчик», или что-то в этом роде.

О да, мы применяем телесные наказания в Св. Варнаве, хотя и в более мягкой форме. Видите ли, директор школы - англичанин, а англичанин и помыслить не может о том, чтобы воспитывать мальчика, не прибегая время от времени к трости. Осмелюсь предположить, что у них это что-то вроде традиции. Трость очень редко используется в нашей школе, и только её директором, отцом Сэйерсом; но она всегда под рукой в качестве предельного средства устрашения, и знание того, что ею могут воспользоваться, большую часть времени помогает ребятам держать себя в руках.

Кенди, понимая, что я смотрю на него своим «грозным взглядом», снова позволил упасть своим длинным ресницам и надул красивые алые губы. Мое сердце заколотилось от вожделения при виде этого хорошенького хориста, но разум говорил: «Берегись! Если ты захочешь покувыркаться с ним, то он будет шантажировать тебя до конца твоей жизни».

Гудение отца Сэйерса, директора школы Св. Варнавы, наконец-то подошло к концу, и по сигналу мистера Уинтерса, нашего тучного хормейстера, мальчики снова заголосили своими птичьими голосами «Овцы могут спокойно пастись».

Я позволил своим глазам пройтись по примерно сорока мальчикам хора. Хотя в школе шестьдесят мальчиков, учащихся в четвертых - восьмых классах, четвероклассники или сквоги  как их называют по какой-то причине, которую никто уже и не помнит - считаются слишком маленькими, чтобы им можно было доверять в церкви, и поэтому они проводят свой первый год обучения в качестве согревателей скамеек (о, счастливые скамейки!); в то время как каждый год около половины восьмиклассников становятся жертвами величайшего врага хористов - полового созревания. Таким образом, в тринадцать или около того они отмытые, обработанные и отставленные, пригодны только быть послушниками или выполнять черновую работу за кулисами, в то время как их все еще дискантоголосые приятели продолжают купаться в свете рампы и наслаждаются долгими взглядами и случайными подмигиваниями прихожан, когда те подходят принимать Святое Причастие.

Ожидается, что английский певчий доживает до четырнадцати или пятнадцати лет, и я читал о мальчиках, которые в семнадцать или даже восемнадцать лет все еще пели сопрано некастрированными. Но сегодняшние американские хористы, напичканные витаминами, постоянно разочаровывают своих хормейстеров, начиная хрипеть и давать петуха по достижении ими стадии хорошо-обученных. Наш школьный врач на медосмотре при поступлении учеников пытается предсказать - при помощи методов, о которые я люблю поразмышлять – как рано или как поздно созреет мальчик, но, несмотря на все его усилия, мы теряем, как я уже упомянул, около половины восьмиклассников, а иногда и парочку семиклассников ещё до того, как закончится год. Остаются около сорока поющих мальчиков.

Именно этих мальчиков разглядывал я сейчас, пока их высокие сладкие голоса наполняли готическую церковь, эхом отдаваясь под её сводами и смешиваясь с пылинками, пляшущими в лучах послеполуденного солнца, падавших из витражных окон. Их голоса, чистые и неземные, становились все выше и выше, до тех пор, пока у меня от их звука не начала кружиться голова, и мне пришлось приложить усилие, чтобы остаться на terra firma [твёрдой земле]. В конце концов, моей обязанностью являлось присматривать за певчими.

Конечно, половина из них находились спиной ко мне (хотя я мог видеть их лица в зеркале), но меня весьма восхищают затылки мальчиков, и мой взгляд остановился, чтобы я мог полюбоваться формой головы маленького Эверетта Харрисона, которая выпирала далеко назад, прежде спуститься к шее. Я был неравнодушен к малышу Эверетту, а он без ума от учителя истории, и что мне делать? Рядом с ним стоял Аллен Бернс. Он был большим приятелем Джорджи Кенди, поэтому они располагались напротив друг друга. У него было очень привлекательное тело, с тугой маленькой попкой, которой я очень восхищался; но мне не нравилось смотреть на его затылок. У него топорщились уши, и волосы торчали довольно беспорядочно, вместо того чтобы сходиться в одной точке на затылке, как это было у Кенди и Ронни Райли. Ронни был действительно моим любимым мальчиком. Возможно, не такой симпатичный, как Кенди, он был намного милее. Кроме того, он, казалось, скрывал чувственность таким образом, что это меня зацепило с первого момента, как я его увидел. Он был очень симпатичным и имел аппетитную попку.

Как вы уже поняли, мальчишеские попки очень важны для меня. И я думаю, мало кто кинется оспаривать, что в детских задах имеется что-то весьма привлекательное. Родители любят поглаживать своих детишек по заднице, и часто можно услышать, как матери распространяются о попках своих отпрысков в самых милых выражениях. Ради справедливости к другому полу должен заметить, что я видел несколько весьма симпатичных девчачьих попок - но печальный факт заключается в том, что если девочка не является полным сорванцом, то к двенадцати годам, или даже раньше ее зад начинает провисать и расширяться, избавляясь от того дерзкого очарования, которое присуще задам мальчиков по крайней мере до поры половой зрелости, а зачастую и намного дольше. Оптимистичным фактом является то, что большинство мальчиков в возрасте двенадцати - тринадцати лет обладают весьма привлекательными маленькими попками, и я был бы обвинён в ложной скромности, если бы начал отрицать, что являюсь знатоком мальчишеских ягодиц. Конечно, с сегодняшней модой на обтягивающие штаны, большинство мальчиков демонстрируют свои прелести всему миру; но даже если мальчик закутан в толстое пальто, мой глаз остер и опытен в обнаружении того, что находится под ним, так что я с первого взгляда могу сказать, та ли это задница, за которой стоит гоняться.

Определённо, приятны не только их попки. Тела мальчиков в целом - вещь редкой красоты. С их худощавыми туловищами и точёными прямыми конечностями мальчики сочетают в себе красоту мужского телосложения с мягкостью женского. И хотя я восхищаюсь их изящными бочкообразными торсами, плоскими животами и точеными ногами, именно их зады венчают работу природы, работу столь прекрасную, что она не позволяет ей долго существовать.

Но хватит об этом. С последними нотами «Аминь», все еще парящими в воздухе, хор разразился молитвенным гимном. Я откинулся на спинку скамьи и наблюдал, как они проходят мимо меня парами, ведомые близнецами Джонсонами, Тимми и Томми, которых все постоянно путают, хотя это и не имеет ни малейшего значения, поскольку они очень взаимозаменяемы. Близнецы очень милы, но весьма скучны.

Джорджи Кенди, с длинными ресницами и гнилой душонкй, проходя мимо, уставился (по-видимому) на Бога. У него был кровоточащий комариный укус на одной икре, и развязавшийся шнурок на ботинке. Я должен объяснить, как мне удалось увидеть укус комара: одно из правил отца Сэйерса, привезённое им из Веселой Англии, заключалось в том, что все мальчики до своего двенадцатилетия должны носить короткие штаны. Это означало, что мальчики младше двенадцати лет демонстрировали очаровательную часть голой мальчишеской плоти под краями своих стихарей. Я всегда находил это зрелище весьма захватывающим, представляя себе мальчиков совершенно голыми под их тонкими белыми накидками.

Я смотрел, как проходят мальчики. Аллен Бернс одарил меня взглядом, который можно было интерпретировать как подмигивание. «Свеженький!» малыш Эверетт Харрисон, голоногий как Кенди и Бернс, широко улыбался. О, счастливый учитель истории! Ронни Райли бросил на меня свой особенный взгляд, одновременно лукавый и застенчивый, а Эриксон... Но я не упоминал об Эриксоне, не так ли? Что ж. Я расскажу о нем немного позже. Пока же достаточно проинформировать, что ему тринадцать, но выглядит он моложе, очень, очень хорош, знает это и является школьной потаскушкой.

2. В душевой

Полагаю, вы думаете, что я вас разыгрываю, рассказывая о школьных шлюхах и тому подобном - такого в сегодняшней Америке происходить не может, даже в изолированных школах-интернатах под управлением духовенства. Могу вас заверить, что на самом деле всё это присутствует.

И тут нет ничего удивительного. В школах попросту не было бы учителей, усердно работающих за низкую плату, если бы они не любили мальчиков не только платонически. Да и сами мальчики славятся своей склонностью к авантюрам; они готовы попробовать всё, что угодно раз, даже два, особенно если имеется хоть какой-то элемент риска, но нет реальной опасности. Элемент опасности, конечно, весьма реален для нас, преподавателей, и нам следует быть очень осмотрительными, следя за каждым нашим шагом, и принимая разочарование как естественный ход событий, будучи вечно благодарными за те маленькие удовольствия, которые попадаются на нашем пути. В этой истории вы найдете несколько таких маленьких удовольствий, и, возможно, по достоинству оцените их за то, что они действительно попались на моём пути. Однако, если ваше представление о хорошей книге - это оргии, следующие одна за другой, в которой каждый мальчик по имени Джок или Рэнди становится лёгкой добычей, то вы можете тут же бросить эту книгу в камин. В этой книги только факты, некоторые плохие, но большинство из них хорошие; и если в этом повествовании имеется некое искажение, то оно проистекает из того, что было опущено: бесконечные вечера, в которые каждый учитель, проверив работы своих учеников и подготовившись к утренним занятиям, ложится спать, выключает свет, вызывая в своём воображении Реджи Раундбатта или Бобби Браунвелла, или ещё кого-то, кто нынче вызывает у него сердцебиение, и делает то единственное, что может сделать.

Затем, уже на следующий день, как мазохист, он находится в поиске тех самых будоражащих впечатлений, что привели его в такое состояние накануне вечером, происходящих, например, в душевой.

Будучи одним из трех надзирателей общежитий, моя работа, конечно же, состоит в том, чтобы контролировать буквально все происходящее в моем общежитии.

Одна из обременительных задач - наблюдение за душем. И не говорите, что я не исполняю своих обязанностей!

За мной числиться среднее общежитие - шестиклассники и семиклассники, двадцать четыре мальчика одиннадцати и двенадцати лет, а также несколько тринадцатилетних. Я преподаю английский для всех классов, кроме четвертого, в котором полностью властвует Перси Плимптон, прыщавый студент-богослов. Он также отвечает за младшее общежитие и читает сказки на ночь своим маленьким подопечным, целуя каждого на ночь. Маленькие мальчики чувствуют себя очень комфортно с Перси, а он с ними.

Восьмиклассники живут отдельно, в большой комнате, которая раньше, перед перестройкой школы, была столовой. Ответственный за них - Клайв Ламберт, преподающий французский и латынь и, как я подозреваю, бесплатно отсасывающий старшим мальчикам. Помимо нас, трех надзирателей общежитий, есть ещё Макс Сайлер, учитель истории, возлюбленный Эверетта Харрисона, который живёт дальше по коридору от моего общежития.

Рон Рэндалл - спорт и наука - проживает рядом с ним; а у огорода, в отремонтированном сарае для инструментов, со своим верным псом Сэмом обретается Джозеф («Лимон Джо») Кардвелл - наш старый мрачный учитель математики. Религию преподает сам отец Сэйерс, а уроки музыки, теории и практики дает помощник хормейстера и органиста, несколько садистичный молодой человек по имени Рудольф Ван Деннис.

Ещё имеется домохозяйка - старая, слепая, глухая, подагричная миссис Фокс, которая никогда не может правильно назвать имена мальчиков. И, наконец, что не менее важно, есть школьная медсестра - мисс Эммондс - более известная как «Мисс Клизма» из-за ее склонности применять подобное старомодное лекарство. Она искренне верит, что может вылечить любую хворь, которая может случиться с мальчиком из церковного хора, облив его нежные внутренности горячей мыльной водой. Мальчики, опробовавшие на себе это медицинское чудо, принимают более желчный взгляд и часто задаются вопросом, что хуже - болезнь или само лекарство. Хотя у этого способа лечения имеется преимущество - он отпугивает симулянтов!

Что касается самой школы, то она была основана в середине девятнадцатого века богатым и (само собой разумеется) эксцентричным бостонским купцом как школа певчих церкви Св. Варнавы (Епископальной), и смоделирована по образцу английских соборных хоровых школ. Она сохранилась в своем анахронизме вплоть до настоящего времени, сделав лишь несколько уступок двадцатому веку.

После того, как все мальчики вышли из нефа в недра церкви, я последовал за ними вниз, в хоровую комнату, где они переоделись в школьную одежду, выстроились в шеренгу и потопали обратно в школу, находящуюся в нескольких сотнях ярдов от церкви. На обратном пути Дон Бринкли, один из префектов, очень правильный мальчик, которого часто ставят в пример другим, но который, по-моему мнению, являлся жуликом, вышел из строя и очень доверительно сообщил мне:
- Сэр, Кенди стрелял горохом в церкви.

Так вот оно что! Я знал, что Джорджи что-то замышлял.
- А ты уверен? - переспросил я.

- Да, сэр. Я забрал у него в хоровой комнате.
Бринкли протянул мне трубку для стрельбы горохом, заляпанную грязными руками. Я забрал её.

- Спасибо, - произнёс я. - Я займусь этим вопросом.

Бринкли снова занял свое место во главе шеренги, а я шел рядом с мальчиками с непроницаемой маской на лице - по крайней мере, мне так нравилось думать.

За маской я размышлял о том, как поступить с Кенди. Стрельба горохом в церкви была довольно серьезным, по сути, тяжким преступлением. Вопрос в том, хочу ли я, чтобы Кэнди выпороли, или есть какой-нибудь способ обратить эту информацию в свою пользу? С одной стороны, мне очень нравилась мысль о том, что Кенди достанется тростью. Его никогда не пороли, потому что он был очень умен, и, как ни один из мальчиков, заслуживал порки. Ловили и наказывали же всегда неуклюжих простаков. Ныне же Джорджи реально грозила трость.

Я не садист; я не испытываю желания пороть мальчишек. Но Кенди был своего рода кокеткой, он действовал мне на нервы, потому что оставался красивым и недосягаемым. Маленькому негодяю было бы полезно оказаться опрокинутым на диван отца Сэйерса с дрыгающими ногами и извивающейся попой, когда гибкая трость доброго Отца прочертит шесть очень аккуратных красных полосок на его хорошеньком заду, чтобы потом их с жадным вниманием осматривало всё общежитие. Картина в воображении возбудила меня. С другой стороны, порка не облегчит мне попадание в его штаны, а я все еще надеялся, что однажды мне удастся подобное. Во всяком случае, сегодня вечером я поговорю с Кэнди.

Когда мы добрались до школы, мальчики помчались наверх в свои общежития, чтобы расстаться с одеждой для церкви. Перед ужином они должны были принять душ.

Как уже сказал, я очень добросовестно отношусь к выполнению своих обязанностей в душевой, и поэтому, как обычно, расположился на низком стуле в раздевалке, откуда мне хорошо были видны душевые кабины. Ребята привыкли к моему присутствию, и, без сомнения, считают это вполне нормальным. Я иногда задаюсь вопросом: когда они возвращаются домой, то не просят ли своих мам и пап посидеть на низком стульчике в ванной, чтобы те проследили, как они принимают душ? Мальчики, в конце концов, поддаются дрессуре также легко, как и собаки Павлова.

Это одна из самых приятных вещей в мальчиках.

Итак, сидя на своём стуле, я наблюдал, как они входят, обнажаются, оставляя только полотенце, накинутое, как правило, на их талию. Оказавшись в душевой, они стряхивают полотенца и вешают их на крючки, открывая мне прекрасный вид на их обнаженные тела. Эти крючки размещены слишком высоко для некоторых маленьких мальчиков, и подобный факт доставляет мне огромное удовольствие. Возьмем, к примеру, маленького Эверетта Харрисона. Вот он входит в душевую, стряхивает с себя свое маленькое полотенце, чтобы продемонстрировать очаровательное тело - теснота маленьких орешков заставляет его огрызок карандашика торчать горизонтально. Задумчиво выбирая крючок невдалеке от меня, он должен привстать на носочки, чтобы повесить свое полотенце на крючок. И когда он вытягивает правую руку, его тело слегка выгибается, а его маленькая попка, напряжённая и дергающаяся, оказывается всего в нескольких дюймах от моего лица. Я наблюдаю, как сокращаются его маленькие ягодичные мышцы, когда он с последним усилием кряхтя вешает полотенце на крючок; затем, сверкнув мне своей знаменитой улыбкой, он бросается к душевым кабинкам, где розовые тела, блестящие и намыленные, еще более восхитительны из-за того, что видны лишь частично.

Вскоре выходит первый мальчик. Он тщательно вытирается, как я учил, а затем предоставляет мне свое тело для осмотра.

«Но, сэр, - однажды возразил мне логически мыслящий паренёк, - почему вы не осматриваете нас до того, как мы вытремся, вдруг нам придется вернуться, чтобы снова помыться?»

- Потому что я отказываюсь проверять мокрых мальчиков! - последовал мой ответ. И конечно, нет никакого смысла подвергать сомнению такого рода логику школьных учителей.

Первую пару мальчиков я отпустил после краткого осмотра. Они меня не интересовали. Но тут появился Аллен Бернс. Он будет подвергнут более тщательному осмотру! Начав с шеи, я провожу руками по его груди, чувствуя там маленькие соски, затем к животу - у него все еще симпатичный животик маленького мальчика - до его бедер и ног. У него красивые ноги, худые в бедрах, но крепкие в икрах. Я пытаюсь найти немного грязи на его коленях. Затем разворачиваю и начинаю с ушей, затем провожу руками по гладкой спине к его задорной, озорной округлой попке, где я с любовью задерживаюсь на некоторое время. У него крепкие круглые холмики, плотно прижимающиеся друг к другу, поэтому я раздвигаю ему ягодицы двумя большими пальцами, чтобы убедиться, что он вымыл свою кроличью норку. Я очень настойчив в этом вопросе, как вы можете себе представить. Затем я с сожалением покидаю эти округлые булочки и спускаюсь вниз по его прекрасным сильным ногам к пяткам, которые мальчики обычно забывают вымыть, и поэтому это место я всегда осматриваю последним, если мальчик симпатичный. Логично? Только для педераста. Бернс провалился, но не на пятках, а на шее - в том месте, которое я осматривал первым. Я отправил его обратно в душ, громко шлепнув по упругим ягодицам.

Когда вышел Ронни Райли, я действительно не торопился. Ронни всегда оказывается чистым, но мне нравится водить руками по его гладкой коже, поэтому я всегда осматриваю его с особой тщательностью.

- Как дела с математикой? - спросил я у него, проводя рукой по его гладкому плоскому животу к бедрам.

- Не слишком хорошо, сэр, у меня по-прежнему проблемы.

- Может, тебе лучше прийти ко мне после ужина, чтобы я мог помочь тебе?
Хотя я преподавал английский, я достаточно разбирался в математике, чтобы помочь семикласснику.

- Спасибо, сэр, - ответил мальчик.

Наши глаза встретились.  Неужели он прочитал мои мысли? Именно во время одной из таких репетиторских сессий я впервые сделал шаг к этому очаровательному мальчику. Теперь я осматривал его стройное юное обнаженное тело. Ронни был выше, чем большинство семиклассников. Неужели я вижу над его милым маленьким членом крошечные волоски? Увы! Мне нравятся безволосые мальчики. А Ронни в марте исполнится тринадцать.

- Я скажу мистеру Сайлеру, что тебя не будет в учебном зале, - говорю я. - А теперь повернись и покажи мне свой зад.
Его ягодицы не так плотно сжаты, как у Аллена; напротив, они расслаблены и приоткрыты, как будто приглашая мои пальцы к исследованию между ними. Тем не менее, я заметил, как у него покраснели кончики ушей, когда я провел довольно интимный осмотр между его ягодицами. Однако мне пришлось прервать осмотр, когда появился Эверетт Харрисон.

- Хорошо, - сказал я Ронни, - увидимся после ужина.
Я заметил, что он прикрылся рукой спереди и очень быстро схватил свое полотенце. Неужели он находит мой осмотр захватывающим, или же, с нетерпением ждёт следующего «урока математики»?

Я дал Харрисону хорошую взбучку, завалил его на пятках и отослал обратно, дав пинка под зад. Он улыбнулся мне через плечо. И вообще, что он нашел в Максе Сайлере?

Джерри Джеффрис появился следующим. Это был добродушный мальчик одиннадцати лет, очень милый и очень симпатичный, типичный американский мальчишка. Мне он очень нравится. Когда-то я уже пытался к нему подобраться, но ничего не добился и боялся двигаться дальше. Кажется, он вообще не знал, что такое секс.

- Чем могу помочь? - спросил я в ложном недоумении, когда голый мальчик встал передо мной по стойке смирно.

- Вы знаете, сэр! - ответил он, ухмыляясь. - Осмотрите меня!

- Осмотреть тебя? Для чего, чёрт возьми? У тебя есть вши? Крабы?
Я ткнул его под ребра, и он согнулся, хихикая, в результате чего, конечно же, получил шлепок по попе.
- Стой спокойно, мальчик! - скомандовал я. - Да что с тобой такое?
И ткнул ему пальцем в живот.

- Но, сэр! Я не могу стоять смирно, когда вы меня щекочете!

- Я не щекочу тебя, а просто осматриваю, - произнёс я, разворачивая с ним и снова щекоча. Каждый раз, когда он извивался, я шлёпал его по заднице. Джерри был очень веселым, и всегда получал удовольствие от этой маленькой игры. В конце концов, мне пришлось остановиться, когда я заметил, что осмотра ожидает Кэнди, глядящий на меня с каким-то подозрением.

- Я хочу увидеть тебя после отбоя, - сказал я Кенди, проводя руками по его гладкому шелковистому и восхитительно розовому телу.

- Да, сэр, - ответил он, опуская глаза.

- Повернись, - приказал я.
О Боже, какая попка! Я думаю, что это самая идеальная попка во всей школе. Я раздвинул шелковистые ягодицы и глянул туда на розовый маленький бутончик.

- Нужно ещё помыть там, - соврал я.
Он бросил на меня неприязненный взгляд, и вернулся в душ. Близнецы Джонсон выглядели так, словно они были одним мальчиком, поэтому я осмотрел их особым образом: по одной стороне каждого мальчика. Я развернул их и прижал их поближе друг к другу, наслаждаясь видом четырех розовых ягодиц. Даже такой искушённый наблюдатель как я, не смог бы обнаружить разницы в этих двух парах булочек. Я обследовал обе попки (в конце концов, один мог помыть там, а другой нет) и принялся ждать, когда Джорджи снова выйдет из душа. Он подошел, дерзко обернулся, наклонился и раздвинул ягодицы руками.

- Ну как, сэр? - спросил он, подмигивая мне своей дырочкой в попе.

- Чистая, как стёклышко, - сказал я. - Можешь идти. И не забудь про вечер.

- Не забуду, сэр.

Время душа закончилось.

 

3. Урок математики

Во время ужина (мясной рулет, картофельное пюре с зелёным горошком, желе) я почувствовал, как во мне просыпается похоть. В воскресные вечера мальчикам разрешено одеваться довольно небрежно, и, испытывая облегчение от того, что они могут сбросить свои школьные шмотки (синяя рубашка и полосатый галстук, темно-синий пиджак со школьным гербом, серые фланелевые штаны - брюки для старших мальчиков, шорты для младших) некоторые из них действительно пользуются этой возможностью свободы. Эриксон, например, влетел в столовую (У Эриксона есть замечательная манера ходить на цыпочках, слегка наклоняясь вперед при каждом шаге - это очаровательно) в лёгкой белой водолазке и красных расклешённых брюках.  С лицом, все еще розовым после душа, и аккуратно уложенными светлыми волосами, он был восхитителен. Когда его подпрыгивающий задок промелькнул рядом со мной, я потянулся и слегка шлёпнул его, за что был вознагражден одной из улыбок Эриксона. Они не походили на улыбки юного Гаррисона, бывшими открытыми и дружелюбными, и просто выражавшими безграничную радость маленького Эверетта от того, что он жив и что он мальчик. Улыбка Эриксона говорила: «Я знаю, что я симпатичный, спасибо, и я знаю, что ты знаешь это, и ничего не можешь с этим поделать!»  Возможно, вы решили, что я прочёл слишком многое в улыбке мальчика, но когда так долго живёшь в школе для мальчиков, то начинаешь осознавать, насколько кокетливы мальчики бывают с мужчинами. Конечно, большинство учителей в школах для мальчиков с самого начала помешаны на мальчиках, иначе их бы там не было, и мальчики довольно быстро улавливают это и используют в своих интересах. Хорошенькие мальчики всегда хорошо учатся в интернатах.

Ронни Райли был одет в прошлогодние шорты-бермуды, выцветшие, слишком маленькие для него, а потому в самый раз, и во что-то вроде пушистого свитера, под которым ничего не было. Он выглядел очень мило, но тут можно сказать, что он надел первые попавшиеся вещи, в то время как Эриксон подумал о своем гардеробе.

Волосы Ронни были растрёпанными и не совсем сухими. Я пытался уловить его взгляд. В первый раз его взгляд, казалось, говорил: «Почему ты так на меня смотришь?» Во второй раз, казалось, говорилось: «Ну, если ты хочешь дурачиться, давай подурачимся». И только раз он улыбнулся мне. Мне становилось всё уютнее и уютнее. Я пригласил Макса Сайлера в свой учебный зал (он все равно был мне должен) и пошел наверх, чтобы дождаться Ронни.

Общежитие разделено на две части, и моя квартира находится между ними. Между кроватями нет перегородок, поэтому среди мальчиков нет такого понятия, как уединение. В дополнение к кровати, у каждого мальчика есть своя тумбочка и металлический шкафчик на краю общежития. Моя квартира состоит из удобного кабинета с письменным столом, диваном, рабочим камином, а за ней - спальня и ванная. Тут как раз довольно уединённо, но достаточно близко к мальчикам, чтобы следить за ними. Я вошел в общежитие и начал возиться, проверять тумбочки и шкафчики, регулируя жалюзи и прочее. Услышав, как Ронни поднимается по лестнице, я переместился в его крыло и, даже не взглянув на него, велел ему сначала приготовиться ко сну, чтобы нам не пришлось беспокоиться о времени. Это было вполне правдоподобным объяснением, так как мальчики часто надевали пижамы сразу после занятий в учебном зале, чтобы можно было играть вплоть до предупредительного звонка, объявляющего отбой. Я наблюдал, как Ронни, глянув мне в глаза, снял кроссовки и носки, а затем свой пушистый свитер. Он встал спиной ко мне, и я услышал, как он расстегнул молнию. Я подошел ближе, чтобы проверить прикроватную тумбочку рядом с ним, открывая и закрывая ящики (у мальчиков в школах-интернатах нет личной жизни), и углом глаза наблюдая за Ронни, когда его штаны соскользнули на пол, и он стянул хлопковые трусы вниз по шелковистым бедрам, демонстрируя свой манящий зад. Я позволил своей руке слегка коснуться его голой спины, когда закрывал ящик тумбочки. Он отстранился от моего прикосновения, не нервно, а, возможно, из-за скромности.

Как же я жаждал схватить его, швырнуть на жесткую маленькую кровать и изнасиловать на маленьком матрасе, на котором он так часто лежал без сна и дрочил.

Я с тоской смотрел на моего любимого мальчика. У него были грязновато-светлые волосы, озорные серые глаза и широкий выразительный рот. Длинноногий, он не был особо атлетически сложен; скорее, в контурах его тела чувствовалась какая-то сладострастность, которая сама по себе была чувственностью. Он лениво двигал своими длинными конечностями, как кошка, потягивающаяся на теплом солнце, и у него была манера смотреть на тебя, как в немом кино.

Я подошел к окну и прислонился к стене, откуда мог наблюдать, как он надевает пижаму, и завёл светскую беседу, чтобы он не стеснялся. Сначала он надел штаны. Его ноги и бедра исчезли в них, когда он подтягивал их вверх, пока те не достигли препятствия в виде его выступающих ягодиц. Резинка штанов, зацепившаяся за низ его попки, задрала ягодицы вверх, как лифчик это делает с грудью. Он немного подтянул и покрутил ягодицами, и они плюхнулись на свое место, спрятавшись под тонкой тканью, но просвечивая оттуда розовым. Я вошел в свою комнату, и он последовал за мной, предварительно надев халат и тапочки.

Какое-то время мы на самом деле занимались математикой, но я всё время отвлекался. Его халат, давно уже лишившийся шнурка, висел распахнутым; пижамная куртка, лишенная двух пуговиц, была расстегнута, открывая пупок, который то появлялся, то пропадал во время его дыхания. Как раз под его пупком большая голубая вена исчезла во время путешествия на юг, которое мне очень хотелось совершить.

Вскоре моя рука уже обнимала его, небрежно опираясь на его обнаженный живот. Но никакой реакции не было. Я немного пощекотал его, потому что мне нравилось видеть, как у него дрожит живот, когда его щекочут. Вскоре учебник математики был отброшен в сторону, и он улёгся на спину, положив голову на мои колени. Я смотрел в его большие серые глаза, пока мы разговаривали, одной рукой играя с его шелковистыми волосами, а другой блуждая по его бедрам. Я начал играть с его ушами, слегка заостренными, или так казалось с этого угла зрения.
- Почему у тебя такие острые ушки? - спросил я. - Может быть, ты фавн?

- А что такое фавн?

- Что такое фавн?! Ты же в седьмом классе!

- Но, сэр, вы никогда не рассказывали нам о фавнах!

- Нет, ты должен был узнать об этом ещё в пятом классе.

- Меня не было в пятом классе, сэр.

- А где ты был в пятом классе?

- Не знаю. В какой-то тупой школе. Итак, сэр, что же такое фавн?

- Фавн - это существо с заостренными ушками, как у тебя.

- Вы имеете в виду, что все с заостренными ушами - фавны, и лошадь - фавн, а кошка и кролик и…

- Нет. У фавна обычно к тому же есть небольшие рога и раздвоенные копытца, похожие на козьи, и небольшой пучок волос прямо у основания его позвоночника, откуда рос бы хвост, если бы у него был хвост.

- Ну, у меня ведь нет рогов, не так ли?

- Еще нет. Ты слишком молод. У фавнов не растут рога до полового созревания. И не спрашивай у меня, что такое половое созревание.

- А мне и не нужно. Это когда у фавна появляются рога. Верно, сэр?

- Правильно.

- А есть ли у фавнов раздвоенные копыта и пучки волос до полового созревания?

- Обычно можно увидеть их зачатки, - сказал я, играя его губами, пока он говорил.

- Ну, вы можете проверить мои ноги и увидеть, что они не раздвоены, совсем нет.

- Откуда ты знаешь, что они не раздвоены, если ты не знаешь, что это значит? - спросил я, согнув его ноги так, что ступни оказались у моего лица, а ткань пижамы так туго натянулась на его ягодицах, что мне показалось, будто она вот-вот лопнет. Я ощупал и потыкал его ноги.
- Мне кажется, что я обнаружил зарождающееся раздвоение, - произнёс я, щекоча подошвы его ног (тапочки при этом упали). - Нам придется внимательно следить за твоими ногами, а также следить за тем, не растут ли рога.

- И пучок волос.
Это сказал он, а не я.

- Да, конечно, и пучок волос. Это было бы абсолютным доказательством того, что ты фавн.

- А где это должно быть, вы сказали?

- Где бы был твой хвост, если бы он у тебя был. Может быть, мы посмотрим?

Он злорадно хихикнул, когда я перевернул его на живот. Я задрал его пижамную куртку и провел пальцами по его гладкой спине к основанию позвоночника, где под его пижамными штанами исчезала мягкая плоть.

- Обычно это немного дальше, - сказал я, просовывая пальцы под эластичный пояс и стягивая с него штаны. Вскоре я увидел две ямочки на ягодицах, а затем, еще немного потянул за резинку, и в поле моего зрения появилась верхняя часть расщелины. Не удовлетворившись этим, я стянул его штаны еще ниже, пока два округлых холмика не освободились наполовину от ткани и не открылись моему горящему взору. И как только его штаны оказались приспущены, я начал ощупывать пальцами копчик мальчика.

- Вы что-нибудь нашли, сэр? - спросил мальчик, его голос был приглушен диваном.

- Пока ещё нет настоящего пучка, - сказал я, - но, похоже, я обнаружил какой-то пушистый пушок, который может оказаться началом того самого пучка. Вот где он будет, когда появится.
И я потрогал его копчик, этот очаровательный маленький бугорок выступающей кости прямо на вершине его расщелины.

- Это твой рудиментарный хвост, - сказал я, тыча туда пальцем. - Если ты действительно фавн, как я подозреваю, однажды у тебя появится небольшой пучок волос, растущий вот тут.

- А хорошо ли быть фавном, сэр?

- Ну, изначально фавны жили в лесу и проводили все свое время, танцуя, напиваясь и занимаясь безумной любовью со всем, что попадалось под руку.

- Это звучит совсем неплохо. А чем они занимаются сейчас?

- Тем же самым, только сейчас они живут не обязательно в лесу. Их можно найти где угодно, даже в хоровых школах.

- И все они по-прежнему любят танцевать, напиваться и заниматься любовью?

- Держу пари. Особенно они любят заниматься любовью. Они очень сексуально озабочены.

- Думаю, еще слишком рано говорить со мной, сэр, не так ли?
Что именно он имел в виду? Он говорил о том, ему ещё рано быть фавном или рано говорить с ним о сексе?

- Мальчики, которые боятся щекотки, обычно слишком сексуальны, - сказал я, щекоча его, и он начал извиваться и брыкаться.
Пока он это делал, я держал его за пижаму таким образом, чтобы штаны постепенно опускались по бедрам, и ныне вся его прекрасная мягкая попка оказалась на виду, и не очень далеко от моего лица, животом он опирался на мои колени. Щекоча его одной рукой, я поглаживал его спину другой, наслаждаясь ощущением мягкой теплой плоти под моими пальцами. Затем я начал мягко поглаживать упругую плоть подальше.

Я не хочу, чтобы кому-то пришло в голову, что это так просто - пригласить двенадцатилетнего мальчика в свою комнату на занятия по математике и через двадцать минут посадить его на колени со спущенными штанами. Нет, господа. Эта небольшая сцена стала результатом месяцев подготовительной работы, начиная с предварительной щекотки и постепенного перехода к скрытым ощущениям и постепенному ощупыванию. Только в книгах вы найдете желающего ребенка, который уляжется на третьей странице и будет любить до последней капли. Я тщательно и аккуратно подготовил Ронни, и не собирался портить ситуацию слишком быстрыми шагами. С другой стороны, как и у черепахи, у меня имелось твёрдое намерение выиграть эту гонку.

Я продолжал гладить его шелковистые ягодицы, и к настоящему времени мы прекратили стеб. Мой член стал тверд, как камень, и я задался вопросом, чувствует ли мальчик, как тот давит на его живот. Я позволил своим пальцам оказаться в его расщелине, задев его маленькую пуговичку, затем опустился между его бедер. Опустив руку глубже, я коснулся основания его члена, и тот оказался довольно твёрдым. Когда я дотронулся до него, мальчик крепко сжал ягодицы. Я медленно перевернул его на спину. Его прекрасный юный член встал и поздоровался со мной.

Я не умею измерять члены на глаз, поэтому не спрашивайте меня, был ли он в три или четыре с половиной дюйма в длину. Он был средним для мальчика его возраста, и обрезанным. Я уверен, что поклонники мальчишеских члеников сочли бы его милой вещицей. Но больше всего меня интересовал его ракурс. Помните, когда вы были ребенком и у вас был стояк, ваш член поднимался вверх и указывал на ваше лицо так, что прижимался к вашему животу? Ну вот, здесь всё было также. Нет более свирепого стояка, чем у подростка, достигшего половой зрелости. Ах, счастливый юноша! Когда я смотрел на его орган, тот, казалось, слегка подергивался при каждом приливе крови в сосуды. Его маленькие твердые орешки были плотно упакованы в мешочек, который натянулся так туго, что казался прозрачным, демонстрируя крошечные вены.

- Может быть, пучок уже здесь! - произнёс я, скользнув рукой под его пенис и нащупывая прямо под его основанием волоски. Прямо у корня я нашел два крошечных волоска. Они выглядели так, словно выросли только этим утром.

- Клянусь Юпитером, думаю, я всё понял! - воскликнул я, хватаясь за его пульсирующий член и осматривая эти два волоска. К этому времени, однако, мальчик был слишком возбужден, чтобы обращать внимание на нашу маленькую игру. Я взглянул в его серые глаза, и в них было больше тоски, чем удовольствия. Выражение его лица, казалось, говорило: «Пожалуйста, сэр, дайте мне некоторое облегчение от этого странного и удивительного чувства».
Я медленно приблизил свое лицо к лицу мальчика и поцеловал в губы, все еще держась за его член. Он умел целоваться, и вскоре наши языки гонялись друг за другом, как два гуппи в аквариуме. Правой рукой я продолжал массировать его член и яички. Всякий раз, когда я щекотал его яйца, они отпрыгивали чуть выше в свой мешочек. Я продолжал ощупывать его пах, проводя пальцем от его яичек к анусу, а затем обратно к члену, который дергался всё сильнее. Всё это время мы держали наши рты соединенными вместе. Его дыхание становилось все быстрее и быстрее, а тело елозило у меня на коленях.

Затем случилось приятное: он протянул руку и обнял меня за шею. Мне нравится, когда мальчики поступают так. Я притянул его поближе ко себе, поцеловал еще более страстно, и ещё быстрее заработал его джойстиком. Почти сразу его подростковые чресла задёргались, и он захныкал мне в рот. Потом резко дернулся, и когда, наконец, успокоился, а его тело расслабилось, я глянул вниз и увидел несколько капелек у него на груди. Еще одно первое! Его первое (насколько я знаю) подношение Венере было небольшим, но восхитительным, решил я, слизывая капельки с его гладкого животика, а затем, взяв его член в рот, выдавил еще одну каплю.

Внезапно нам стали немного неловко друг с другом. Мы никогда не заходили так далеко раньше, и он не знал, как вести себя после того, как излился. Он начал подтягивать штаны, но я оттолкнул его руку и сделал всё сам, медленно и с любовью. Затем я снова поцеловал его, взъерошив ему волосы. Он сел.

- Ну, сэр, - произнёс он, - я думаю, это был скорее урок французского, чем математики!

Я рассмеялся, щекоча и целуя его. Но как раз в этот момент мы услышали крики и вопли мальчишек. Вечерние занятия в учебном зале закончились.

 

4. Горячие булочки

Они ворвались в общежитие, на ходу расстегивая штаны и снимая обувь, размахивая руками, срывая рубашки, и вскоре общежитие стало походить на какое-то ускоренное кино, кадры с письками и попками проносились так быстро, что нельзя было сказать наверняка, видели ли вы их, или нет. Звуковая дорожка тоже ускорилась, мальчики щебетали и болтали, раздеваясь и облачаясь в пижамы. В мгновение ока все мальчишки оказались в пижамах, шлёпанцах и халатах, покидая общежитие, чтобы максимально использовать свои полчаса свободного времени: посмотреть телевизор, поиграть в пинг-понг или более тихие игры, или просто почитать. Орда саранчи налетела и улетела, и в общежитии снова стало тихо. Ронни исчез с толпой. Я остался в одиночестве.

Затем грубо прозвучал зуммер, эвфемистически прозываемый «звонком», и они потянулись обратно в общежитие, на этот раз гораздо медленнее, но так же добросовестно, как истекающие слюной собачки Павлова. Я поймал взгляд Джорджи и кивнул ему, чтобы напомнить. Срывая халаты, они опускались на колени рядом со своими кроватями, их маленькие попки просвечивали сквозь тонкую материю, когда они складывали руки и произносили свои молитвы, сначала «Отче наш», затем их собственные личные просьбы, мольбы и тому подобное. А потом в кровать, выключение света и НИКАКИХ РАЗГОВОРОВ.

- Спокойной ночи, мальчики.

- Спокойной ночи, сэр!

Я скрылся в своем святилище, чтобы дождаться преступника.

Я всё ещё не решил, что мне сделать с этим мальчиком, и теперь у меня оставалось очень мало времени, чтобы подумать об этом. Придётся соображать по ходу дела. Раздался стук в дверь.

- Входите, - откликнулся я.

- Вы хотели меня видеть, сэр? - спросил Джорджи, используя избитое временем клише школьника, которого вот-вот накажут. Он выглядел особенно мило, его лицо было ярко-розовым. Он подошел, возясь с поясом своего белого махрового халата - тот был очень туго затянут, создавая ему осиную талию. Он встал, потупив глаза, его длинные ресницы опустились. Он даже слегка шмыгнул носом. Если это была игра, то отличная: раскаявшийся школьник, умоляющий отпустить со многочисленными: «Пожалуйста, сэр, я больше так не буду».

Я не стану повторять весь наш разговор. Я надавил на него; он признался, что имел в церкви трубку для стрельбы горохом, но отрицал, что стрелял из неё. Я ходил взад и вперед, оказываясь то спереди, то позади него, подобно прокурору в суде; он же стоял на месте, понуро опустив голову.

- Ты же знаешь, как отец Сэйерс относится к плохому поведению в церкви, - сказал я.

- Да, сэр.
Очень кратко и кротко.

- У тебя есть веская причина, по которой я не должен сообщать ему о твоём поведении?

- Нет, сэр. Только я...

- Только ты, что? Говори, мальчик.
Я также снизошёл до своей стереотипной роли воспитателя.

- Ну, сэр, я подумал, сэр, что, может быть, вы могли бы оказать мне услугу на этот раз, не сказав отцу Сэйерсу, сэр.

- И почему, скажи, пожалуйста, я должен оказать тебе эту услугу? Ты так боишься трости? Тебя ведь никогда ещё не наказывали тростью?

- Нет, сэр.

- Нет, ты слишком умен, чтобы попадаться. Однако я не вижу веской причины, по которой тебя бы следовало простить. Мне кажется, что хорошая доза трости - именно то, что требуется в данном случае.

- Это не только из-за трости, сэр. Я бы не стал возражать против трости. Но, видите ли, сэр, все это будет записано в отчёте обо мне. Его отправят домой, и мой отец...
И тут мальчик начал всхлипывать. Были ли эти слезы подлинными или всего лишь имитацией, я не знал. Это не имело значения, потому что мне внезапно стало жалко мальчика. Он больше не был хитрым, лукавым, и слишком симпатичным маленьким мальчиком. Теперь он был всего лишь одиннадцатилетним ребенком, напуганным до смерти тем, что его отец сделает с ним. Интересно, а что с ним сделает его отец?

Стоя и наблюдая, как мальчик вздрагивает от рыданий, я понял, что это отлично играет мне на руку. Теперь я мог отпустить его - но на моих условиях.

- Ты, конечно, понимаешь, что я не могу оставить это дело безнаказанным.

- Да, сэр.

- И, если ты не будешь наказан отцом Сэйерсом, ты должен быть наказан мной.

- Да, сэр.

- Ты же знаешь школьные правила, я полагаю. Надзиратели общежитий могут наказывать только за мелкие нарушения. О более крупных сообщают директору.

- Да, сэр, но…

- Но, с другой стороны, я не хочу, чтобы у тебя дома возникли проблемы из-за того, что ты совершил в школе. Итак, в сложившихся обстоятельствах, - и здесь его лицо прояснилось, - я сам накажу тебя.

- О, спасибо, сэр! Я...

- Однако! Позволь мне сообщить тебе, что я тоже считаю: стрельба горохом в церкви является очень серьезным проступком, и что я хочу наказать тебя таким образом, что ты, возможно, пожалеешь, что не согласился на трость отца Сэйерса.

- Сэр?

- Видишь ли, Кенди, я собираюсь дать тебе хорошую... старомодную... порку.
Я сделал паузу, чтобы мои слова были осмыслены.

- Да, сэр.

- Я имею в виду старомодную порку, настоящую. Ты понимаешь, что я имею в виду?

- Да, сэр, думаю, что, да, сэр.

- Тебе лучше быть уверенным в этом. У тебя еще есть время передумать.
К этому моменту я отчаянно надеялся, что он этого не сделает, потому что мне до ужаса захотелось отшлепать его хорошенькую попку. Я не выходил за пределы своих обязанностей, поскольку надзирателям общежитий разрешалось наказывать, используя регламентируемые инструменты - весло, напоминающее узкую ракетку для пинг-понга - нанося не более шести ударов через штаны или пижаму, но только не по обнаженным ягодицам. Отец Сейерс приберегал особые удовольствия для себя. Не то чтобы я по-настоящему вожделел подобного. Я редко бываю садистом. Но некоторые мальчики, кажется, вопят во время порки - и Кенди был явно из таких. Кроме того, если я не могу лишить девственности эту драгоценную попку своим членом, то, по крайней мере, изнасилую её голыми руками.

- Я не имею в виду шлепки веслом, понимаешь, - продолжил я, чтобы прояснить свои намерения. - Я имею в виду настоящую порку, выполненную традиционным способом, со всеми надлежащими... хм... приготовлениями и так далее. Я ясно выразился?

-Да, сэр, ясно.

- И ты готов пройти через это... в моих... хм... руках?

- Да, сэр, я готов.

- Хорошо, Кенди. Теперь о времени и месте. Поскольку это наказание будет несколько внеклассным, как мог бы сказать ты, то я предпочел бы не выполнять его после того, как погасят свет, как сделал бы при обычных обстоятельствах. Кроме того, должен предупредить тебя, что если кто-нибудь из твоих друзей узнает об этой специальной уступке, которую я сделаю тебе, то ты, в конце концов, можешь, оказаться на диване отца Сэйерса. Это понятно?

- Да сэр.

- Отлично. Так вот, в эту пятницу, как ты знаете, школа собирается на ярмарку штата. Мальчики не вернутся раньше десяти-одиннадцати часов вечера. Я позабочусь о том, чтобы тебя оставили в школе в качестве наказания за какой-то проступок. У нас будет достаточно времени и уединения, чтобы я исполнил твоё настоящее наказание. Ты согласен?

- Да сэр. Спасибо, сэр.

- Отлично. Тогда до следующей пятницы мы больше не будем говорить об этом. Спокойной ночи.
Я проводил мальчика и закрыл за ним дверь.

Мысль о хорошей порке симпатичной попки Джорджи держала меня в состоянии постоянного возбуждения в течение всей недели, так что у меня возникли серьезные трудности с концентрацией на работе. На уроке какой-нибудь мальчик задавал вопрос, и мне приходилось просить его повторить, потому что мои мысли находились очень далеко - я размышлял о том, стоит ли Джорджи надеть халат и пижаму для порки, или же его школьную форму? А, может быть, спортивные шорты?

Всякий раз, когда я видел зад Джорджи: в одежде - возможно, когда он наклонялся, чтобы завязать шнурок, или обнаженный - в душе - я облизывал губы в нетерпеливом предвкушении того, как буду наносить удары по этой мягкой плоти, пока она не станет сначала нежно-розовой, а затем покраснеет до малинового цвета.

Неделя тянулась очень медленно, но, в конце концов, наступила пятница, и после последнего дневного урока мальчики были загнаны в автобус - все, кроме Джорджи, естественно - и, в легкомысленном настроении все они отправились на ярмарку штата. Большинство учителей поехали с ними, поэтому мы с Джорджи оказались почти единственными, кто остался в школе. Я сказал Джорджи, что он может заниматься всем, чем ему заблагорассудится, потому что я не собирался наказывать его до самого сна. Мне нравилась идея, что он должен думать о предстоящем наказании весь день.

Время тянулось очень медленно. Наконец наступила пора ужина. На одном из столиков были разложены бутерброды, Джорджи сидел в одиночестве за одним столом, отец Сейерс, миссис Фокс и я - за другим. Разговор был напряженным, тем более что миссис Фокс почти не слышала того, что говорилось.

- И какой проступок, - спросил отец Сэйерс своим тягучим голосом, - совершил этот мальчик, из-за которого его лишили самой счастливой осенней прогулки на ярмарку штата?
Отец Сейерс говорил так, будто мальчик был глухим, как миссис Фокс, но, конечно же, он прекрасно слышал каждое слово.

- Он буйно вёл себя в общежитии, - ответил я.

- Он что? - переспросила старая миссис Фокс.

- БУЙНО! - завопил я. - В СПАЛЬНЕ!

- Очень мило - сказала миссис Фокс, улыбаясь.
Отец Сэйерс вывалил на меня несколько жемчужин мудрости, касающихся воспитания детей, и я заметил, как Джорджи поежился, кусая свой сэндвич. Ужин, каким бы он ни был, наконец-таки подошел к концу, и, произнеся благодарственную молитву, отец Сэйерс поднялся, позволив нам последовать его примеру.

- Явишься ко мне в половине девятого, - сказал я Джорджи на выходе.
Он кивнул. Я не стал указывать ему как одеться, не решив, предпочитаю ли я его в пижаме и махровом халате или в школьных шортах. Я решил позволить судьбе решать за меня.

Ровно в восемь тридцать в мою дверь постучали, и вошёл Джорджи, по-прежнему в школьной форме. «Он выглядит слегка покрасневшим», - подумал я. И быстро поднялся на ноги, заметив собственную нервозность.

- Я рад, что ты так пунктуален, - сказал я, на всякий случай запирая дверь. Но кто мог бы войти? Отец Сэйерс никогда не заходил в общежития, а миссис Фокс ничего бы не услышала, даже если бы могла. «Лимон Джо» Кардвелл находился в своем перестроенном сарае для инструментов, где, вероятно, беседовал со своей собакой. Больше не было ни души. Все уехали на ярмарку.

- Не думаю, что здесь уместна долгая лекция, - произнёс я. - Думаю, ты понимаешь, что провинился, и готов поплатиться за это. Я прав?

- Да, сэр, - вежливо ответил мальчик.

- Очень хорошо, тогда снимай пиджак и иди сюда.
Я уселся на диван. Мальчик снял пиджак и накинул его на стул. Затем неуклюже подошел ко мне, не зная, насколько близко стоит приближаться ко мне. Вытянув руку и взявшись за его кожаный ремень, я притянул его к себе между ног.

- Как я уже говорил, это будет настоящая порка с необходимыми приготовлениями. Ты понимаешь, что я имею в виду?

- Думаю, что да, сэр.

- Ну тогда...
Я не собирался помогать ему, объясняя, что делать дальше. Я просто посмотрел на его ремень.

Наконец его пальцы потянулись к поясу, и он сказал:
- Сэр, вы хотите, чтобы я... сделал это сейчас?

- Конечно. То есть, если ты не хочешь, чтобы это сделал я. Я же тебе говорил, что это будет настоящая порка, ведь так?

- Да, сэр.

- И это не означает, что я буду пороть тебя по штанам, какими бы тонкими они ни были. Так что давай, спускай их.

- Да, сэр. - проворчав это, мальчик расстегнул ремень и начал расстегивать штаны.

Вскоре они заскользили по его ногам, приземлившись смятой кучей вокруг его лодыжек.

- Можешь повесить свои шорты на это кресло, - предложил я.

Мальчик вышел из них, застенчиво поднял и положил на стул рядом с со своим пиджаком. Затем он вернулся ко мне.

- Подними рубашку, - приказал я.

Когда он сделал это, я заметил что-то торчащее спереди.

- Повернись, - сказал я.
Секунду-другую я смотрел на круглую попку мальчика, розовеющую сквозь тонкие белые трусы. Затем я просунул пальцы под резинку и начал медленно спускать их вниз по его бедрам, постепенно открывая красивые голые мальчишеские ягодицы, которые собирался отшлёпать.

- Теперь ты можешь занять проверенную временем позицию, - сказал я, - у меня на коленях.
Когда он обернулся, я увидел, что его лицо было пунцовым от смущения. Я снова притянул его к себе между ног и обхватил за талию.

- Но сначала - последнее слово.
- После того, как я тебя отшлепаю, - и тут мои пальцы легли на его мягкую округлую попку, - я хочу, чтобы ты подумал, зачем я это делаю, и тогда, быть может, в следующий раз ты дважды подумаешь перед тем, как принесёшь в церковь трубку для стрельбы горохом.

- Да сэр.
Его глаза были опущены, а мышцы ягодиц попеременно то сокращались, то расслаблялись. Мои пальцы продолжали блуждать по их шелковистой коже.

- Теперь, - сказал я, - пора перебираться через мои колени. Ты помнишь, как? Наверное, тебя давно уже не шлепали, а?

- Да, сэр, - ответил смущенный мальчик, довольно неловко устраиваясь у меня на коленях. Когда он это проделывал, я заметил его маленький шип. Он стоял, этот маленький дьявол! «Ну что ж, - подумал я, - через минуту он уже не будет так радоваться!»
Затем, устроив его на своих коленях, я решил, что у маленьких мальчиков частенько бывает эрекция - когда их раздевают или заставляют раздеваться перед другими. Это не обязательно признак сознательной сексуальности.

Я сдвинул колени и расположил его бедра так, что его выпуклый маленький задик торчал прямо на меня, а ягодицы непроизвольно раздвинулись, приоткрыв его маленький розовый бутончик. Я несколько секунд восхищался этим зрелищем. Круглые и мягкие, два шара были заключены в самую восхитительную, розовую, мягкую кожу, какую только можно вообразить. Я легонько помял их пальцами, наслаждаясь унижением мальчика от того, что интимные части его тела были обнажены и подвергнуты пальпированию.

- И последнее, - произнёс я. - Это определенно не причинит тебе больше вреда, чем мне.

- Нет, сэр, - раздался приглушенный ответ с диванной подушки.

Я начал шлепать - сначала не сильно, просто небольшими шлепками. Его плоть пружинила под моими руками. Каждый шлепок заставлял его слегка елозить на моих коленях, и вскоре у меня уже был несгибаемый стояк. Я продолжал шлёпать, и спустя непродолжительное время прелестные маленькие холмики начали слегка розоветь. Плоть начала ощущаться теплее.

Я увеличил темп и интенсивность, и мальчик начал извиваться. Левой рукой я крепко обхватил его за талию, впиваясь пальцами в голую плоть его живота. Таким образом я крепко держал его, оставив ягодицы и ноги свободно извиваться и корчиться, их вид восхищал меня. Я шлёпал сначала по одной ягодице, затем по другой, стараясь не дать одной краснеть быстрее другой, обходясь с ними как бы по справедливости, и шлепал по их бокам, чтобы они не были слишком бледными в отличие от верхушек. Но это было трудно, и поэтому я сконцентрировался на том, чтобы придать верхушкам ровный слой красноты. Никогда еще мне не нравилось так шлепать мальчика! Никогда ещё я так не возбуждался. Чем сильнее я шлепал, тем больше мальчик извивался, и тем возбуждённее я становился. На секунду я сделал паузу.
- Джорджи, - сказал я, - надеюсь, ты думаешь о том, что я тебе сказал. Думаешь?

- Да, сэр, - последовал неуверенный ответ.

- И я надеюсь, что ты не жалеешь о своем решении. Ибо твоя порка еще не закончились. Ни в коем случае.
Во время этого антракта я положил руку на его горячий зад.
- Твоя попка уже хороша и красна, - продолжил я, - но мы еще не достигли той точки, когда можно сказать: «этот мальчик получил полную и окончательную порку». Это случится позже, когда твой зад станет намного краснее и горячее, чем сейчас. Ты будешь извиваться гораздо сильнее и, возможно, издавать крики. Ну так как, продолжим?

И снова последовало приглушённое согласие.

В этот момент я решил изменить его положение на своих коленях. Мои ноги устали, поэтому я распрямил их и положил его на свое левое колено - его ноги свесились между моими. Затем я снова принялся шлепать мальчика. Его теперь зад находился под несколько иным углом, моя рука шлёпала по несколько иным участкам, а именно между его бедер и по нижней части ягодиц. Теперь я шлепал медленно, но сильно, и мальчик при каждом шлепке хныкал и постанывал. С каждым шлепком его тело вздрагивало от боли, и каждый раз, когда это происходило, мой член прижимался к его бедру. Вы можете представить себе, как это действовало на меня. Каждый его рывок отдавался прямиком в мой пах, увеличивая мое удовольствие. Каждый всхлип или стон оказывался музыкой для моих ушей.

Затем со мной произошла таинственная перемена. Я прошел точку простого возбуждения и вступил на уровень бытия, когда ничто на земле не имело значения, кроме моего удовольствия. Я прошел точку невозврата, и мне было все равно, каковы будут последствия. Я просто хотел, чтобы мое удовольствие продолжало усиливаться. С каждым шлепком по его нежным ягодицам мой сок поднимался все выше, и я знал, что могу достичь величайшего человеческого удовольствия за два-три шлепка, если захочу. Но, переправившись через реку и уничтожив все мосты, я не спешил, поэтому попросту шлепал медленнее и с меньшей силой. Тем не менее, его зад уже настолько пылал, что малейшее похлопывание, должно быть, казалось мальчику огнем. Когда я просто провел рукой по нежной горячей плоти его прелестного зада, у мальчика создавалось ощущение, что его, вероятно,  натирают наждачной бумагой - он заёрзал и застонал. И когда я продолжил порку, он уже не смог удержаться от вздохов, криков и всхлипов. Мой пульсирующий член с силой прижимался к его голому бедру, и все, что мне требовалось чтобы достичь нирваны - это продолжать водить руками по его ягодицам. Но как бы я ни старался продлить удовольствие и отсрочить высший момент наслаждения, я не мог делать это долго; эффект от того, что обнаженный мальчик катается по моему члену, оказался слишком велик, и когда я почувствовал первый сильный всплеск внутри меня, то принялся быстро и яростно шлепать и ласкать его покрасневший зад, надеясь, что мои волны удовольствия окажутся замаскированными его собственным ёрзаньем и корчами.

Когда, наконец, мой оргазм утих, я проделал любопытную вещь. Я наклонился и запечатлел два больших поцелуя на его прекрасной пылающей попке, по одному на каждую ягодицу.

Что побудило меня к этому, я никогда не узнаю, но это сразу же вернуло меня к реальности. Я оказался в несколько затруднительном положении. Понял ли мальчик, что произошло? Неужели мокрое семя прямо сейчас просачивается сквозь мои штаны на его голую ногу? Как мне снять его с колен, чтобы он не увидел пятна? С другой стороны, я не мог держать его на коленях, пока не высохнут мои штаны.

- Сейчас ты можешь встать, Джорджик, и надеть свою одежду, - произнёс я, надеясь, что это сказано, твердым, школьным голосом.
Все еще всхлипывая, мальчик встал и подошел к стулу, где лежали его штаны. Когда он наклонился, чтобы натянуть их, я ещё раз мельком увидел рай.

Пока он надевал штаны, я притворялся, что поправляю шторы, находясь к нему спиной. Затем, подталкивая его впереди себя, вывел мальчика из спальни.

- Джорджи, - сказал я, поворачивая его к себе и беря за подбородок, чтобы он смотрел на меня снизу вверх, - я здорово тебя отшлепал, и ты хорошо это принял. Надеюсь, ты вспомнишь об этом в следующий раз, когда надумаешь пошалить в церкви.

- Да, сэр, - ответил мальчик с едва заметной дерзостью. - Я надолго это запомню!

Возможно, это-то и было проблемой.

 

5. Осенние листья

Осень в Новой Англии не перестает меня удивлять. Из года в год я забываю, как это прекрасно - одновременно и красиво, и грустно:  эти чудесные, бодрящие дни, когда пронзительные крики играющих мальчиков отдаются музыкальным эхом в верхушках золотых и малиновых кленов, превращая игровое поле в огромный открытый собор, в котором хористы поют импровизированное Te Deum, а послеполуденное солнце освещает витражи деревьев.

Я провел все эти дни, наблюдая за играми мальчиков. Я совсем небольшой энтузиаст спорта: я люблю спорт пропорционально красоте униформы, которую носят игроки. По этой причине я люблю американский футбол и ненавижу бейсбол. Футбол тоже ничего не стоит, если только там не случится иметь симпатичный центр - в этом случае мне нравится видеть, как он наклоняется так, что его тыльная часть задрана, с руками, прижатыми к ягодицам. Но я рад, что мы не играем в американский футбол в школе Святого Варнавы. Я предпочитаю обычную футбольную форму с её тонкими, свободно сидящими шортами, которые так красиво открывают хорошие ноги, позволяя увидеть соблазнительную внутреннюю сторону бедер мальчиков - например, когда они сидят на траве, надевая обувь.

Однажды у Эверетта Харрисона свело судорогой бедро. Поскольку я был рядом, то благородно бросился на помощь. Лучшее средство от судорог, как вы знаете - это энергичный массаж.
- Держись за мои плечи, - приказал я, присев на корточки и обхватив его молочно-белое бедро обеими руками. Хнычущий мальчуган держался за меня, пока я, сунув обе руки под его шорты, массировал там. И растирал. И тёр. Я забрался руками как можно выше: левая рука коснулась низа его ягодицы, а правая достигла его промежности. Мое лицо оказалось достаточно близко, чтобы можно было уловить приятный запах мальчишеских потайных местечек.

Вскоре хныкание стихло, и маленький Харрисон сообщил, что теперь все в порядке:
- Спасибо, сэр, - и захромал в сторону, сверкнув мне своей улыбкой и отбросив волосы с глаз, оставив меня сидящим на корточках на поле с яростным стояком.

Кстати, о волосах, хотя школьные правила запрещают носить по-настоящему длинные волосы, но, если мальчик может видеть свои ноты в церкви, и не выглядит беглецом из Гринвич-Виллидж, ему разрешается носить причёску, какую он хочет. Одно из удовольствий Эверетта Харрисона состояло в том, что он умеет ловко отбрасывать шелковистые волосы с глаз, нетерпеливо встряхивая головой. Теперь, когда он сделал этот жест, хромая к боковой линии, я снова ощутил острый укол ревности из-за того, что Харрисон душой и сердцем принадлежал учителю истории. Интересно, чем они занимаются вместе?

Но на футбольном поле можно было наблюдать и за другими соблазнительными мальчиками. На Эриксона всегда было приятно посмотреть, он двигался грациозно, как олень. И на Джерри Джеффриса, с его большими ногами, крепкими и мальчишескими, с красиво вырезанной впадинкой за каждым коленом. И на Аллена Бернса, чьи шорты всегда попадали между ягодиц его пухлого зада. Его характерным жестом было потянуться назад левой рукой, чтобы высвободить шорты. Он проделывал это с некоторым раздражением, словно проклиная свое несчастье, что у него такая пухлая попа. Его несчастье доставляло мне удовольствие; и с огромным наслаждением я наблюдал, в какие неприятности его втягивали резиновые шары. Однажды, во время игры в сквогбол в спортзале - грубой, изобретенной мальчишками игры, в которой проигравший должен был «принять позицию», принимая своим задом удары футбольным мячом - Бернс продолжал проигрывать к удовольствию остальных. В конце концов, задняя часть Аллена была прекрасной мишенью, и когда он наклонялся, то всегда раздавались крики: «Не портачь, Бернс» или «Давай, Бернс, давай посмотрим, как ты заставишь её улыбнуться!» После игры Аллен подошел ко мне и сказал:
- Мистер Мерчисон, в меня попало тринадцать раз. Я никогда снова не смогу сесть.

- Давай оценим ущерб, Аллен, - сказал я и заставил его приспустить шорты и трусы. Развернув его, я провел руками по горячим розовым булочкам. Трудно сказать, были ли они опухшими, или же это являлось их естественным состоянием.

- Думаю, что ты выживешь, Бернс, - произнёс я, ущипнув одну из его упругих ягодиц. - У тебя зад создан для сквогбола. Самая настоящая попа для сквогбола.

- Спасибо, сэр, - сказал мальчик, натягивая штаны, и радуясь, что от его ягодиц, создающих проблемы, есть хоть какая-то польза.

Если осень печальна, потому что является смертью земли, то она поразительно прекрасна именно по этой причине. Однажды поздней осенью, сидя в церкви в своем закутке на кресле с высокой спинкой и прислушиваясь к словам службы - когда тени удлиняются и наступает вечер - я остро ощутил это, когда послеполуденный свет струился сквозь розовое окно и легкие, как воздух, голоса мальчиков-певчих в белых одеждах поднимались ему навстречу и сливались с ним. По милости твоей даруй нам безопасное пристанище...[слова молитвы] И потом, вместо того, чтобы вести мальчиков парами, я распустил их строй, чтобы они бежали обратно в школу, пиная и разбрасывая листья; осенний ветер трепал полы их курток, раскрывая их маленькие попки.

Я довольно усердно занялся своей работой. Больше ничего не оставалось. Кроме того, я ждал, что последует за моим маленьким фиаско с Джорджи Кэнди. Мне по-прежнему не верилось, что это случилось на самом деле. Разве можно таким образом получить неземное наслаждение, попросту отшлёпав попку мальчика, даже такого красавца, как Джорджи? Очевидно, так оно и было, и поначалу я немного нервничал. Я был уверен, что Джорджи оказался в курсе того, что произошло, и не сомневался, что, несмотря на мои предупреждения, он не станет держать это при себе. Меня беспокоило, как далеко слух об этом сможет распространиться. К счастью, новость, казалось, не вышла за пределы компании приятелей Джорджи, в которую входил Аллен Бернс, и, иногда, странноватый толстый мальчик по имени Блейк Томс. Когда я проходил мимо, эта группа время от времени хихикала, а однажды я обнаружил граффити, написанное мылом на зеркале в умывальной, что в обычных обстоятельствах потребовало бы полномасштабного расследования. В данном случае я решил попросту смыть его. Вот и все последствия. У мальчиков быстро меняются объекты внимания, и я был рад, что этот вопрос забыт или, по крайней мере, на время отложен. Что касается самой порки, то мне кажется, что Джорджи предпочёл не распространяться о ней в школе. И я даже помог ему в этом, освободив его от душа в субботу и воскресенье после нашей маленькой сессии. Мне не хотелось, чтобы его синяки и опухшие ягодицы (если таковые имелись) были видны всему общежитию.

Дни становились короче. Уже в пять начинало темнеть. Почти все листья облетели с деревьев и лежали кучами на земле, в которых могли играть мальчики, к большому неудовольствию садовника. Обнаженные ветви деревьев вырисовывались на фоне пасмурного неба, как «голые разрушенные хоры, где поют поздние сладкоголосые птицы». Возвращаясь в такие дни с вечерни, я пинал листья, ощущая себя умирающим. А затем холодный воздух прорезали пронзительные крики мальчишек, и я поблагодарил Бога, что есть мальчики, что всегда будут мальчики, потому что с мальчиками не может быть смерти.

В эти мрачные дни я иногда позволял нескольким мальчикам заходить в мою комнату на чай. Они любили сидеть у моего камина, грея руки или попивая горячий сладкий чай. Даже самые непослушные мальчишки в такие минуты успокаивались. Я смотрел, как отблески огня играют на их юных лицах, слушал их нежные высокие голоса и удивлялся, почему мальчики должны взрослеть.

Иногда мне удавалось затащить в мою комнату только одного Ронни. Это были лучшие моменты, потому что тогда мы играли в наши маленькие игры, смысл которых был в том, что я играл с его членом и другими частями его тела, фактически не раздевая его. Иногда у него случался маленький оргазм, но обычно мы останавливались на этом. А иногда нас прерывали. Как правило, мне удавалось спрятать его в своей спальне, пока у меня не получалось избавиться от посетителя, но однажды Макс Сайлер ворвался ко мне после краткого предварительного стука, не дав Ронни времени привести в порядок свою одежду. Возникла неловкая ситуация. Я подумал было подыскать какое-нибудь быстрое оправдание, типа «Я попросту проверял Райли на наличие паховой сыпи» или чего-то подобного, но решил не делать этого. Я ничего не сказал, Макс ничего не сказал, и мне оставалось только предположить, что он достаточно скомпрометировал себя с маленьким Эвереттом Харрисоном, чтобы не пытаться как-то навредить мне.

До Дня Благодарения, когда мальчики разъехались по домам, ничего особенного не случилось. Джим Додж сломал запястье в спортзале. Блейк Томс заболел ветрянкой и был отправлен домой, прежде чем успел дать старт эпидемии. Ах да, произошло наказание тростью. Обычно подобное случалось осенью, словно отцу Сэйерсу хотелось ежегодно напоминать мальчикам, что трость не просто украшение, а нечто такое, что при необходимости применяют к мальчишеским задам. Этой осенью трость опустилась на широкую задницу мальчика по имени Брюс Брэнсон.

Брюс был восьмиклассником, довольно скучным во всех отношениях, но обладающим парой прекрасных, мясистых ягодиц. Я был совершенно очарован им физически, когда он находился в моем общежитии, но так и не преуспел в общении с ним. Думаю, если бы я объяснил про это ему, то он, возможно, согласился бы, но он не был мальчиком, понимающим подсказки или намёки, и я вскоре разочаровался в нем.

Я не знаю точно, за что Брюса били тростью; официальный приговор гласил: «за плохое поведение в общежитии». Что это было - единичный большой проступок или простое скопление мелких проступков, - неизвестно, но Клайв Ламберт, очевидно, счёл подобное заслуживающим наказания тростью, а Клайв не был мстительным человеком. Если он доложил о проступке мальчика отцу Сэйерсу, значит тот заслужил подобное.

Тем не менее, мне всегда было жаль мальчика, которого подвергали порке тростью. Это был не только очень унизительный опыт, но и чрезвычайно болезненный. Помню, как однажды я проходил мимо покоев директора, когда тот порол мальчика, и слышал душераздирающие крики и вопли, доносившиеся изнутри. Я не присутствовал при порке Брэнсона (присутствовал только Клайв, как воспитатель, доложивший о проступке), и не слышал его криков, но очень немногие мальчики могли сдержать слезы под тростью, и Брюс, как мне сказали, не оказался исключением. Мне сказали, что он ревел, как младенец, и что на его широкой заднице осталось шесть вспухших красных полосок, когда отец Сэйерс, наконец, позволил ему встать.

Почти таким же ужасным, как и боль, было унижение, связанное с поркой, потому что отец Сэйерс позаботился о том, чтобы вся школа узнала о наказании, объявив о ней в часовне накануне утром. Таким образом, весь день мальчик подвергался жестоким насмешкам даже самых маленьких. После тяжелого испытания его также не оставили в покое, потому что каждый мальчик в общежитии имеет свое освященное веками право на то, чтобы взглянуть на оставленные тростью отметины.  Это было печальное время для Брюса, и он пребывал в очень мрачном настроении, по крайней мере, неделю после экзекуции. Это была его первая порка, и особенно унизительная, поскольку он был уже восьмиклассником и едва не стал префектом.

Наконец, наступили длинные выходные на День благодарения, и мальчиков отправили автобусами и поездами по домам. Я же решил навестить свою тетю в Дедхэме [город в округе Норфолк, штат Массачусетс]. У нее есть сын, мой двоюродный брат по имени Дикки, довольно симпатичный, хотя ему всего восемь. Я хорошо провел время с тетей Сарой, и, особенно, с Дикки. С ним было бы невозможно не поладить. Он отважный мальчуган и постоянно придумывал какие-нибудь новые игры.

Когда я вернулся в школу, наступила зима.

ПРОДОЛЖЕНИЕ ВОЗМОЖНО...

©1986

© COPYRIGHT 2020 ALL RIGHT RESERVED BL-LIT

 

гостевая
ссылки
обратная связь
блог