Единственное украшенье — Ветка цветов мукугэ в волосах. Голый крестьянский мальчик. Мацуо Басё. XVI век
Литература
Живопись Скульптура
Фотография
главная
Для чтения в полноэкранном режиме необходимо разрешить JavaScript
THE CHRONICLES OF ST. BARNABAS
ХРОНИКИ ШКОЛЫ СВ. ВАРНАВЫ
перевод bl-lit 2020

АВТОРСКОЕ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ

Ситуации и персонажи, изображенные в этом романе, являются исключительно вымышленными и не представляют каких-либо реальных людей. Школы Св. Варнавы не существует. Как всем известно, у хоровых школ отличные репутации, и о любом руководителе хора, действующего описанными здесь методами, немедленно было бы сообщено школьным властям, муниципальным властям, государственным органам власти, федеральным властям (а также и небесным властям) и у него всё сложилось бы весьма печально, если не хуже. И, конечно же, ни один мальчик, посещающий настоящие хоровые школы, никогда не свяжется со своими учителями или даже друг с другом подобным образом. То, что они могли бы пережить такой опыт, сохранив при этом свои золотые голоса и сияющую невинность нетронутыми - немыслимо, как можно легко убедиться, прочитав любой недавний профессиональный журнал, созданный американской индустрией сознания [Индустрия сознания - термин, придуманный автором и теоретиком Гансом Магнусом Энценсбергером (Hans Magnus Enzensberger), который определяет механизмы, посредством которых человеческий разум воспроизводится как общественный продукт].

 

1. Вечерня

Могу сказать вам это прямо сейчас, так как вы все равно скоро поймете: у меня слабость к хористам. Нет, это все-таки отговорка. У меня имеется слабость к мальчикам. Особенно к певчим. Это объясняет, почему я, работоспособный мужчина тридцати одного года, оказался в хоровой школе Св. Варнавы - учреждении для мальчиков в возрасте от девяти до четырнадцати лет, расположенном примерно в пятидесяти милях от Бостона, и почему именно этим осенним днем мне случилось дремать на хорах, сидя на скамье с высокой спинкой. Была вечерня, я находился на дежурстве, а это означало, что я должен был наблюдать за маленькими херувимчиками, следя за тем, чтобы они не жевали жевательную резинку, не плевались и не дрочили друг другу под своими длинными белыми стихарями.

Я как раз сладко дремал, и всяческие очень мирские образы сменялись в моём сне, когда какое-то шестое чувство вернуло мне сознание. Такое чувство довольно быстро развивается в школе-интернате для мальчиков - это вопрос выживания. И именно тогда я понял, что должен был что-то заметить, а может просто что-то упустил.  Мои глаза пробежали по рядам мальчиков на противоположной стороне, а затем с помощью зеркала, расположенного над их головами, по моей стороне хора. Словно остановленные магнитом, мои глаза притянулись к малышу Джорджи Кенди, очень симпатичному шестикласснику, чья душа, как я давно подозревал, была испорчена донельзя. Его большие круглые глаза встретились с моими, и он опустил на них свои длинные ресницы, но быстрый румянец выдал его. Он определенно что-то замышлял. Я не сводил с него глаз, пока он снова невольно не поднял веки, и тогда я вперил в него свой самый грозный взгляд, выражавший, как я надеялся, примерно следующее: «Смотри, как бы не пострадал твой зад, мой мальчик», или что-то в этом роде.

О да, мы применяем телесные наказания в Св. Варнаве, хотя и в более мягкой форме. Видите ли, директор школы - англичанин, а англичанин и помыслить не может о том, чтобы воспитывать мальчика, не прибегая время от времени к трости. Осмелюсь предположить, что у них это что-то вроде традиции. Трость очень редко используется в нашей школе, и только её директором, отцом Сэйерсом; но она всегда под рукой в качестве предельного средства устрашения, и знание того, что ею могут воспользоваться, большую часть времени помогает ребятам держать себя в руках.

Кенди, понимая, что я смотрю на него своим «грозным взглядом», снова позволил упасть своим длинным ресницам и надул красивые алые губы. Мое сердце заколотилось от вожделения при виде этого хорошенького хориста, но разум говорил: «Берегись! Если ты захочешь покувыркаться с ним, то он будет шантажировать тебя до конца твоей жизни».

Гудение отца Сэйерса, директора школы Св. Варнавы, наконец-то подошло к концу, и по сигналу мистера Уинтерса, нашего тучного хормейстера, мальчики снова заголосили своими птичьими голосами «Овцы могут спокойно пастись».

Я позволил своим глазам пройтись по примерно сорока мальчикам хора. Хотя в школе шестьдесят мальчиков, учащихся в четвертых - восьмых классах, четвероклассники или сквоги  как их называют по какой-то причине, которую никто уже и не помнит - считаются слишком маленькими, чтобы им можно было доверять в церкви, и поэтому они проводят свой первый год обучения в качестве согревателей скамеек (о, счастливые скамейки!); в то время как каждый год около половины восьмиклассников становятся жертвами величайшего врага хористов - полового созревания. Таким образом, в тринадцать или около того они отмытые, обработанные и отставленные, пригодны только быть послушниками или выполнять черновую работу за кулисами, в то время как их все еще дискантоголосые приятели продолжают купаться в свете рампы и наслаждаются долгими взглядами и случайными подмигиваниями прихожан, когда те подходят принимать Святое Причастие.

Ожидается, что английский певчий доживает до четырнадцати или пятнадцати лет, и я читал о мальчиках, которые в семнадцать или даже восемнадцать лет все еще пели сопрано некастрированными. Но сегодняшние американские хористы, напичканные витаминами, постоянно разочаровывают своих хормейстеров, начиная хрипеть и давать петуха по достижении ими стадии хорошо-обученных. Наш школьный врач на медосмотре при поступлении учеников пытается предсказать - при помощи методов, о которые я люблю поразмышлять – как рано или как поздно созреет мальчик, но, несмотря на все его усилия, мы теряем, как я уже упомянул, около половины восьмиклассников, а иногда и парочку семиклассников ещё до того, как закончится год. Остаются около сорока поющих мальчиков.

Именно этих мальчиков разглядывал я сейчас, пока их высокие сладкие голоса наполняли готическую церковь, эхом отдаваясь под её сводами и смешиваясь с пылинками, пляшущими в лучах послеполуденного солнца, падавших из витражных окон. Их голоса, чистые и неземные, становились все выше и выше, до тех пор, пока у меня от их звука не начала кружиться голова, и мне пришлось приложить усилие, чтобы остаться на terra firma [твёрдой земле]. В конце концов, моей обязанностью являлось присматривать за певчими.

Конечно, половина из них находились спиной ко мне (хотя я мог видеть их лица в зеркале), но меня весьма восхищают затылки мальчиков, и мой взгляд остановился, чтобы я мог полюбоваться формой головы маленького Эверетта Харрисона, которая выпирала далеко назад, прежде спуститься к шее. Я был неравнодушен к малышу Эверетту, а он без ума от учителя истории, и что мне делать? Рядом с ним стоял Аллен Бернс. Он был большим приятелем Джорджи Кенди, поэтому они располагались напротив друг друга. У него было очень привлекательное тело, с тугой маленькой попкой, которой я очень восхищался; но мне не нравилось смотреть на его затылок. У него топорщились уши, и волосы торчали довольно беспорядочно, вместо того чтобы сходиться в одной точке на затылке, как это было у Кенди и Ронни Райли. Ронни был действительно моим любимым мальчиком. Возможно, не такой симпатичный, как Кенди, он был намного милее. Кроме того, он, казалось, скрывал чувственность таким образом, что это меня зацепило с первого момента, как я его увидел. Он был очень симпатичным и имел аппетитную попку.

Как вы уже поняли, мальчишеские попки очень важны для меня. И я думаю, мало кто кинется оспаривать, что в детских задах имеется что-то весьма привлекательное. Родители любят поглаживать своих детишек по заднице, и часто можно услышать, как матери распространяются о попках своих отпрысков в самых милых выражениях. Ради справедливости к другому полу должен заметить, что я видел несколько весьма симпатичных девчачьих попок - но печальный факт заключается в том, что если девочка не является полным сорванцом, то к двенадцати годам, или даже раньше ее зад начинает провисать и расширяться, избавляясь от того дерзкого очарования, которое присуще задам мальчиков по крайней мере до поры половой зрелости, а зачастую и намного дольше. Оптимистичным фактом является то, что большинство мальчиков в возрасте двенадцати - тринадцати лет обладают весьма привлекательными маленькими попками, и я был бы обвинён в ложной скромности, если бы начал отрицать, что являюсь знатоком мальчишеских ягодиц. Конечно, с сегодняшней модой на обтягивающие штаны, большинство мальчиков демонстрируют свои прелести всему миру; но даже если мальчик закутан в толстое пальто, мой глаз остер и опытен в обнаружении того, что находится под ним, так что я с первого взгляда могу сказать, та ли это задница, за которой стоит гоняться.

Определённо, приятны не только их попки. Тела мальчиков в целом - вещь редкой красоты. С их худощавыми туловищами и точёными прямыми конечностями мальчики сочетают в себе красоту мужского телосложения с мягкостью женского. И хотя я восхищаюсь их изящными бочкообразными торсами, плоскими животами и точеными ногами, именно их зады венчают работу природы, работу столь прекрасную, что она не позволяет ей долго существовать.

Но хватит об этом. С последними нотами «Аминь», все еще парящими в воздухе, хор разразился молитвенным гимном. Я откинулся на спинку скамьи и наблюдал, как они проходят мимо меня парами, ведомые близнецами Джонсонами, Тимми и Томми, которых все постоянно путают, хотя это и не имеет ни малейшего значения, поскольку они очень взаимозаменяемы. Близнецы очень милы, но весьма скучны.

Джорджи Кенди, с длинными ресницами и гнилой душонкй, проходя мимо, уставился (по-видимому) на Бога. У него был кровоточащий комариный укус на одной икре, и развязавшийся шнурок на ботинке. Я должен объяснить, как мне удалось увидеть укус комара: одно из правил отца Сэйерса, привезённое им из Веселой Англии, заключалось в том, что все мальчики до своего двенадцатилетия должны носить короткие штаны. Это означало, что мальчики младше двенадцати лет демонстрировали очаровательную часть голой мальчишеской плоти под краями своих стихарей. Я всегда находил это зрелище весьма захватывающим, представляя себе мальчиков совершенно голыми под их тонкими белыми накидками.

Я смотрел, как проходят мальчики. Аллен Бернс одарил меня взглядом, который можно было интерпретировать как подмигивание. «Свеженький!» малыш Эверетт Харрисон, голоногий как Кенди и Бернс, широко улыбался. О, счастливый учитель истории! Ронни Райли бросил на меня свой особенный взгляд, одновременно лукавый и застенчивый, а Эриксон... Но я не упоминал об Эриксоне, не так ли? Что ж. Я расскажу о нем немного позже. Пока же достаточно проинформировать, что ему тринадцать, но выглядит он моложе, очень, очень хорош, знает это и является школьной потаскушкой.

2. В душевой

Полагаю, вы думаете, что я вас разыгрываю, рассказывая о школьных шлюхах и тому подобном - такого в сегодняшней Америке происходить не может, даже в изолированных школах-интернатах под управлением духовенства. Могу вас заверить, что на самом деле всё это присутствует.

И тут нет ничего удивительного. В школах попросту не было бы учителей, усердно работающих за низкую плату, если бы они не любили мальчиков не только платонически. Да и сами мальчики славятся своей склонностью к авантюрам; они готовы попробовать всё, что угодно раз, даже два, особенно если имеется хоть какой-то элемент риска, но нет реальной опасности. Элемент опасности, конечно, весьма реален для нас, преподавателей, и нам следует быть очень осмотрительными, следя за каждым нашим шагом, и принимая разочарование как естественный ход событий, будучи вечно благодарными за те маленькие удовольствия, которые попадаются на нашем пути. В этой истории вы найдете несколько таких маленьких удовольствий, и, возможно, по достоинству оцените их за то, что они действительно попались на моём пути. Однако, если ваше представление о хорошей книге - это оргии, следующие одна за другой, в которой каждый мальчик по имени Джок или Рэнди становится лёгкой добычей, то вы можете тут же бросить эту книгу в камин. В этой книги только факты, некоторые плохие, но большинство из них хорошие; и если в этом повествовании имеется некое искажение, то оно проистекает из того, что было опущено: бесконечные вечера, в которые каждый учитель, проверив работы своих учеников и подготовившись к утренним занятиям, ложится спать, выключает свет, вызывая в своём воображении Реджи Раундбатта или Бобби Браунвелла, или ещё кого-то, кто нынче вызывает у него сердцебиение, и делает то единственное, что может сделать.

Затем, уже на следующий день, как мазохист, он находится в поиске тех самых будоражащих впечатлений, что привели его в такое состояние накануне вечером, происходящих, например, в душевой.

Будучи одним из трех надзирателей общежитий, моя работа, конечно же, состоит в том, чтобы контролировать буквально все происходящее в моем общежитии.

Одна из обременительных задач - наблюдение за душем. И не говорите, что я не исполняю своих обязанностей!

За мной числиться среднее общежитие - шестиклассники и семиклассники, двадцать четыре мальчика одиннадцати и двенадцати лет, а также несколько тринадцатилетних. Я преподаю английский для всех классов, кроме четвертого, в котором полностью властвует Перси Плимптон, прыщавый студент-богослов. Он также отвечает за младшее общежитие и читает сказки на ночь своим маленьким подопечным, целуя каждого на ночь. Маленькие мальчики чувствуют себя очень комфортно с Перси, а он с ними.

Восьмиклассники живут отдельно, в большой комнате, которая раньше, перед перестройкой школы, была столовой. Ответственный за них - Клайв Ламберт, преподающий французский и латынь и, как я подозреваю, бесплатно отсасывающий старшим мальчикам. Помимо нас, трех надзирателей общежитий, есть ещё Макс Сайлер, учитель истории, возлюбленный Эверетта Харрисона, который живёт дальше по коридору от моего общежития.

Рон Рэндалл - спорт и наука - проживает рядом с ним; а у огорода, в отремонтированном сарае для инструментов, со своим верным псом Сэмом обретается Джозеф («Лимон Джо») Кардвелл - наш старый мрачный учитель математики. Религию преподает сам отец Сэйерс, а уроки музыки, теории и практики дает помощник хормейстера и органиста, несколько садистичный молодой человек по имени Рудольф Ван Деннис.

Ещё имеется домохозяйка - старая, слепая, глухая, подагричная миссис Фокс, которая никогда не может правильно назвать имена мальчиков. И, наконец, что не менее важно, есть школьная медсестра - мисс Эммондс - более известная как «Мисс Клизма» из-за ее склонности применять подобное старомодное лекарство. Она искренне верит, что может вылечить любую хворь, которая может случиться с мальчиком из церковного хора, облив его нежные внутренности горячей мыльной водой. Мальчики, опробовавшие на себе это медицинское чудо, принимают более желчный взгляд и часто задаются вопросом, что хуже - болезнь или само лекарство. Хотя у этого способа лечения имеется преимущество - он отпугивает симулянтов!

Что касается самой школы, то она была основана в середине девятнадцатого века богатым и (само собой разумеется) эксцентричным бостонским купцом как школа певчих церкви Св. Варнавы (Епископальной), и смоделирована по образцу английских соборных хоровых школ. Она сохранилась в своем анахронизме вплоть до настоящего времени, сделав лишь несколько уступок двадцатому веку.

После того, как все мальчики вышли из нефа в недра церкви, я последовал за ними вниз, в хоровую комнату, где они переоделись в школьную одежду, выстроились в шеренгу и потопали обратно в школу, находящуюся в нескольких сотнях ярдов от церкви. На обратном пути Дон Бринкли, один из префектов, очень правильный мальчик, которого часто ставят в пример другим, но который, по-моему мнению, являлся жуликом, вышел из строя и очень доверительно сообщил мне:
- Сэр, Кенди стрелял горохом в церкви.

Так вот оно что! Я знал, что Джорджи что-то замышлял.
- А ты уверен? - переспросил я.

- Да, сэр. Я забрал у него в хоровой комнате.
Бринкли протянул мне трубку для стрельбы горохом, заляпанную грязными руками. Я забрал её.

- Спасибо, - произнёс я. - Я займусь этим вопросом.

Бринкли снова занял свое место во главе шеренги, а я шел рядом с мальчиками с непроницаемой маской на лице - по крайней мере, мне так нравилось думать.

За маской я размышлял о том, как поступить с Кенди. Стрельба горохом в церкви была довольно серьезным, по сути, тяжким преступлением. Вопрос в том, хочу ли я, чтобы Кэнди выпороли, или есть какой-нибудь способ обратить эту информацию в свою пользу? С одной стороны, мне очень нравилась мысль о том, что Кенди достанется тростью. Его никогда не пороли, потому что он был очень умен, и, как ни один из мальчиков, заслуживал порки. Ловили и наказывали же всегда неуклюжих простаков. Ныне же Джорджи реально грозила трость.

Я не садист; я не испытываю желания пороть мальчишек. Но Кенди был своего рода кокеткой, он действовал мне на нервы, потому что оставался красивым и недосягаемым. Маленькому негодяю было бы полезно оказаться опрокинутым на диван отца Сэйерса с дрыгающими ногами и извивающейся попой, когда гибкая трость доброго Отца прочертит шесть очень аккуратных красных полосок на его хорошеньком заду, чтобы потом их с жадным вниманием осматривало всё общежитие. Картина в воображении возбудила меня. С другой стороны, порка не облегчит мне попадание в его штаны, а я все еще надеялся, что однажды мне удастся подобное. Во всяком случае, сегодня вечером я поговорю с Кэнди.

Когда мы добрались до школы, мальчики помчались наверх в свои общежития, чтобы расстаться с одеждой для церкви. Перед ужином они должны были принять душ.

Как уже сказал, я очень добросовестно отношусь к выполнению своих обязанностей в душевой, и поэтому, как обычно, расположился на низком стуле в раздевалке, откуда мне хорошо были видны душевые кабины. Ребята привыкли к моему присутствию, и, без сомнения, считают это вполне нормальным. Я иногда задаюсь вопросом: когда они возвращаются домой, то не просят ли своих мам и пап посидеть на низком стульчике в ванной, чтобы те проследили, как они принимают душ? Мальчики, в конце концов, поддаются дрессуре также легко, как и собаки Павлова.

Это одна из самых приятных вещей в мальчиках.

Итак, сидя на своём стуле, я наблюдал, как они входят, обнажаются, оставляя только полотенце, накинутое, как правило, на их талию. Оказавшись в душевой, они стряхивают полотенца и вешают их на крючки, открывая мне прекрасный вид на их обнаженные тела. Эти крючки размещены слишком высоко для некоторых маленьких мальчиков, и подобный факт доставляет мне огромное удовольствие. Возьмем, к примеру, маленького Эверетта Харрисона. Вот он входит в душевую, стряхивает с себя свое маленькое полотенце, чтобы продемонстрировать очаровательное тело - теснота маленьких орешков заставляет его огрызок карандашика торчать горизонтально. Задумчиво выбирая крючок невдалеке от меня, он должен привстать на носочки, чтобы повесить свое полотенце на крючок. И когда он вытягивает правую руку, его тело слегка выгибается, а его маленькая попка, напряжённая и дергающаяся, оказывается всего в нескольких дюймах от моего лица. Я наблюдаю, как сокращаются его маленькие ягодичные мышцы, когда он с последним усилием кряхтя вешает полотенце на крючок; затем, сверкнув мне своей знаменитой улыбкой, он бросается к душевым кабинкам, где розовые тела, блестящие и намыленные, еще более восхитительны из-за того, что видны лишь частично.

Вскоре выходит первый мальчик. Он тщательно вытирается, как я учил, а затем предоставляет мне свое тело для осмотра.

«Но, сэр, - однажды возразил мне логически мыслящий паренёк, - почему вы не осматриваете нас до того, как мы вытремся, вдруг нам придется вернуться, чтобы снова помыться?»

- Потому что я отказываюсь проверять мокрых мальчиков! - последовал мой ответ. И конечно, нет никакого смысла подвергать сомнению такого рода логику школьных учителей.

Первую пару мальчиков я отпустил после краткого осмотра. Они меня не интересовали. Но тут появился Аллен Бернс. Он будет подвергнут более тщательному осмотру! Начав с шеи, я провожу руками по его груди, чувствуя там маленькие соски, затем к животу - у него все еще симпатичный животик маленького мальчика - до его бедер и ног. У него красивые ноги, худые в бедрах, но крепкие в икрах. Я пытаюсь найти немного грязи на его коленях. Затем разворачиваю и начинаю с ушей, затем провожу руками по гладкой спине к его задорной, озорной округлой попке, где я с любовью задерживаюсь на некоторое время. У него крепкие круглые холмики, плотно прижимающиеся друг к другу, поэтому я раздвигаю ему ягодицы двумя большими пальцами, чтобы убедиться, что он вымыл свою кроличью норку. Я очень настойчив в этом вопросе, как вы можете себе представить. Затем я с сожалением покидаю эти округлые булочки и спускаюсь вниз по его прекрасным сильным ногам к пяткам, которые мальчики обычно забывают вымыть, и поэтому это место я всегда осматриваю последним, если мальчик симпатичный. Логично? Только для педераста. Бернс провалился, но не на пятках, а на шее - в том месте, которое я осматривал первым. Я отправил его обратно в душ, громко шлепнув по упругим ягодицам.

Когда вышел Ронни Райли, я действительно не торопился. Ронни всегда оказывается чистым, но мне нравится водить руками по его гладкой коже, поэтому я всегда осматриваю его с особой тщательностью.

- Как дела с математикой? - спросил я у него, проводя рукой по его гладкому плоскому животу к бедрам.

- Не слишком хорошо, сэр, у меня по-прежнему проблемы.

- Может, тебе лучше прийти ко мне после ужина, чтобы я мог помочь тебе?
Хотя я преподавал английский, я достаточно разбирался в математике, чтобы помочь семикласснику.

- Спасибо, сэр, - ответил мальчик.

Наши глаза встретились.  Неужели он прочитал мои мысли? Именно во время одной из таких репетиторских сессий я впервые сделал шаг к этому очаровательному мальчику. Теперь я осматривал его стройное юное обнаженное тело. Ронни был выше, чем большинство семиклассников. Неужели я вижу над его милым маленьким членом крошечные волоски? Увы! Мне нравятся безволосые мальчики. А Ронни в марте исполнится тринадцать.

- Я скажу мистеру Сайлеру, что тебя не будет в учебном зале, - говорю я. - А теперь повернись и покажи мне свой зад.
Его ягодицы не так плотно сжаты, как у Аллена; напротив, они расслаблены и приоткрыты, как будто приглашая мои пальцы к исследованию между ними. Тем не менее, я заметил, как у него покраснели кончики ушей, когда я провел довольно интимный осмотр между его ягодицами. Однако мне пришлось прервать осмотр, когда появился Эверетт Харрисон.

- Хорошо, - сказал я Ронни, - увидимся после ужина.
Я заметил, что он прикрылся рукой спереди и очень быстро схватил свое полотенце. Неужели он находит мой осмотр захватывающим, или же, с нетерпением ждёт следующего «урока математики»?

Я дал Харрисону хорошую взбучку, завалил его на пятках и отослал обратно, дав пинка под зад. Он улыбнулся мне через плечо. И вообще, что он нашел в Максе Сайлере?

Джерри Джеффрис появился следующим. Это был добродушный мальчик одиннадцати лет, очень милый и очень симпатичный, типичный американский мальчишка. Мне он очень нравится. Когда-то я уже пытался к нему подобраться, но ничего не добился и боялся двигаться дальше. Кажется, он вообще не знал, что такое секс.

- Чем могу помочь? - спросил я в ложном недоумении, когда голый мальчик встал передо мной по стойке смирно.

- Вы знаете, сэр! - ответил он, ухмыляясь. - Осмотрите меня!

- Осмотреть тебя? Для чего, чёрт возьми? У тебя есть вши? Крабы?
Я ткнул его под ребра, и он согнулся, хихикая, в результате чего, конечно же, получил шлепок по попе.
- Стой спокойно, мальчик! - скомандовал я. - Да что с тобой такое?
И ткнул ему пальцем в живот.

- Но, сэр! Я не могу стоять смирно, когда вы меня щекочете!

- Я не щекочу тебя, а просто осматриваю, - произнёс я, разворачивая с ним и снова щекоча. Каждый раз, когда он извивался, я шлёпал его по заднице. Джерри был очень веселым, и всегда получал удовольствие от этой маленькой игры. В конце концов, мне пришлось остановиться, когда я заметил, что осмотра ожидает Кэнди, глядящий на меня с каким-то подозрением.

- Я хочу увидеть тебя после отбоя, - сказал я Кенди, проводя руками по его гладкому шелковистому и восхитительно розовому телу.

- Да, сэр, - ответил он, опуская глаза.

- Повернись, - приказал я.
О Боже, какая попка! Я думаю, что это самая идеальная попка во всей школе. Я раздвинул шелковистые ягодицы и глянул туда на розовый маленький бутончик.

- Нужно ещё помыть там, - соврал я.
Он бросил на меня неприязненный взгляд, и вернулся в душ. Близнецы Джонсон выглядели так, словно они были одним мальчиком, поэтому я осмотрел их особым образом: по одной стороне каждого мальчика. Я развернул их и прижал их поближе друг к другу, наслаждаясь видом четырех розовых ягодиц. Даже такой искушённый наблюдатель как я, не смог бы обнаружить разницы в этих двух парах булочек. Я обследовал обе попки (в конце концов, один мог помыть там, а другой нет) и принялся ждать, когда Джорджи снова выйдет из душа. Он подошел, дерзко обернулся, наклонился и раздвинул ягодицы руками.

- Ну как, сэр? - спросил он, подмигивая мне своей дырочкой в попе.

- Чистая, как стёклышко, - сказал я. - Можешь идти. И не забудь про вечер.

- Не забуду, сэр.

Время душа закончилось.

 

3. Урок математики

Во время ужина (мясной рулет, картофельное пюре с зелёным горошком, желе) я почувствовал, как во мне просыпается похоть. В воскресные вечера мальчикам разрешено одеваться довольно небрежно, и, испытывая облегчение от того, что они могут сбросить свои школьные шмотки (синяя рубашка и полосатый галстук, темно-синий пиджак со школьным гербом, серые фланелевые штаны - брюки для старших мальчиков, шорты для младших) некоторые из них действительно пользуются этой возможностью свободы. Эриксон, например, влетел в столовую (У Эриксона есть замечательная манера ходить на цыпочках, слегка наклоняясь вперед при каждом шаге - это очаровательно) в лёгкой белой водолазке и красных расклешённых брюках.  С лицом, все еще розовым после душа, и аккуратно уложенными светлыми волосами, он был восхитителен. Когда его подпрыгивающий задок промелькнул рядом со мной, я потянулся и слегка шлёпнул его, за что был вознагражден одной из улыбок Эриксона. Они не походили на улыбки юного Гаррисона, бывшими открытыми и дружелюбными, и просто выражавшими безграничную радость маленького Эверетта от того, что он жив и что он мальчик. Улыбка Эриксона говорила: «Я знаю, что я симпатичный, спасибо, и я знаю, что ты знаешь это, и ничего не можешь с этим поделать!»  Возможно, вы решили, что я прочёл слишком многое в улыбке мальчика, но когда так долго живёшь в школе для мальчиков, то начинаешь осознавать, насколько кокетливы мальчики бывают с мужчинами. Конечно, большинство учителей в школах для мальчиков с самого начала помешаны на мальчиках, иначе их бы там не было, и мальчики довольно быстро улавливают это и используют в своих интересах. Хорошенькие мальчики всегда хорошо учатся в интернатах.

Ронни Райли был одет в прошлогодние шорты-бермуды, выцветшие, слишком маленькие для него, а потому в самый раз, и во что-то вроде пушистого свитера, под которым ничего не было. Он выглядел очень мило, но тут можно сказать, что он надел первые попавшиеся вещи, в то время как Эриксон подумал о своем гардеробе.

Волосы Ронни были растрёпанными и не совсем сухими. Я пытался уловить его взгляд. В первый раз его взгляд, казалось, говорил: «Почему ты так на меня смотришь?» Во второй раз, казалось, говорилось: «Ну, если ты хочешь дурачиться, давай подурачимся». И только раз он улыбнулся мне. Мне становилось всё уютнее и уютнее. Я пригласил Макса Сайлера в свой учебный зал (он все равно был мне должен) и пошел наверх, чтобы дождаться Ронни.

Общежитие разделено на две части, и моя квартира находится между ними. Между кроватями нет перегородок, поэтому среди мальчиков нет такого понятия, как уединение. В дополнение к кровати, у каждого мальчика есть своя тумбочка и металлический шкафчик на краю общежития. Моя квартира состоит из удобного кабинета с письменным столом, диваном, рабочим камином, а за ней - спальня и ванная. Тут как раз довольно уединённо, но достаточно близко к мальчикам, чтобы следить за ними. Я вошел в общежитие и начал возиться, проверять тумбочки и шкафчики, регулируя жалюзи и прочее. Услышав, как Ронни поднимается по лестнице, я переместился в его крыло и, даже не взглянув на него, велел ему сначала приготовиться ко сну, чтобы нам не пришлось беспокоиться о времени. Это было вполне правдоподобным объяснением, так как мальчики часто надевали пижамы сразу после занятий в учебном зале, чтобы можно было играть вплоть до предупредительного звонка, объявляющего отбой. Я наблюдал, как Ронни, глянув мне в глаза, снял кроссовки и носки, а затем свой пушистый свитер. Он встал спиной ко мне, и я услышал, как он расстегнул молнию. Я подошел ближе, чтобы проверить прикроватную тумбочку рядом с ним, открывая и закрывая ящики (у мальчиков в школах-интернатах нет личной жизни), и углом глаза наблюдая за Ронни, когда его штаны соскользнули на пол, и он стянул хлопковые трусы вниз по шелковистым бедрам, демонстрируя свой манящий зад. Я позволил своей руке слегка коснуться его голой спины, когда закрывал ящик тумбочки. Он отстранился от моего прикосновения, не нервно, а, возможно, из-за скромности.

Как же я жаждал схватить его, швырнуть на жесткую маленькую кровать и изнасиловать на маленьком матрасе, на котором он так часто лежал без сна и дрочил.

Я с тоской смотрел на моего любимого мальчика. У него были грязновато-светлые волосы, озорные серые глаза и широкий выразительный рот. Длинноногий, он не был особо атлетически сложен; скорее, в контурах его тела чувствовалась какая-то сладострастность, которая сама по себе была чувственностью. Он лениво двигал своими длинными конечностями, как кошка, потягивающаяся на теплом солнце, и у него была манера смотреть на тебя, как в немом кино.

Я подошел к окну и прислонился к стене, откуда мог наблюдать, как он надевает пижаму, и завёл светскую беседу, чтобы он не стеснялся. Сначала он надел штаны. Его ноги и бедра исчезли в них, когда он подтягивал их вверх, пока те не достигли препятствия в виде его выступающих ягодиц. Резинка штанов, зацепившаяся за низ его попки, задрала ягодицы вверх, как лифчик это делает с грудью. Он немного подтянул и покрутил ягодицами, и они плюхнулись на свое место, спрятавшись под тонкой тканью, но просвечивая оттуда розовым. Я вошел в свою комнату, и он последовал за мной, предварительно надев халат и тапочки.

Какое-то время мы на самом деле занимались математикой, но я всё время отвлекался. Его халат, давно уже лишившийся шнурка, висел распахнутым; пижамная куртка, лишенная двух пуговиц, была расстегнута, открывая пупок, который то появлялся, то пропадал во время его дыхания. Как раз под его пупком большая голубая вена исчезла во время путешествия на юг, которое мне очень хотелось совершить.

Вскоре моя рука уже обнимала его, небрежно опираясь на его обнаженный живот. Но никакой реакции не было. Я немного пощекотал его, потому что мне нравилось видеть, как у него дрожит живот, когда его щекочут. Вскоре учебник математики был отброшен в сторону, и он улёгся на спину, положив голову на мои колени. Я смотрел в его большие серые глаза, пока мы разговаривали, одной рукой играя с его шелковистыми волосами, а другой блуждая по его бедрам. Я начал играть с его ушами, слегка заостренными, или так казалось с этого угла зрения.
- Почему у тебя такие острые ушки? - спросил я. - Может быть, ты фавн?

- А что такое фавн?

- Что такое фавн?! Ты же в седьмом классе!

- Но, сэр, вы никогда не рассказывали нам о фавнах!

- Нет, ты должен был узнать об этом ещё в пятом классе.

- Меня не было в пятом классе, сэр.

- А где ты был в пятом классе?

- Не знаю. В какой-то тупой школе. Итак, сэр, что же такое фавн?

- Фавн - это существо с заостренными ушками, как у тебя.

- Вы имеете в виду, что все с заостренными ушами - фавны, и лошадь - фавн, а кошка и кролик и…

- Нет. У фавна обычно к тому же есть небольшие рога и раздвоенные копытца, похожие на козьи, и небольшой пучок волос прямо у основания его позвоночника, откуда рос бы хвост, если бы у него был хвост.

- Ну, у меня ведь нет рогов, не так ли?

- Еще нет. Ты слишком молод. У фавнов не растут рога до полового созревания. И не спрашивай у меня, что такое половое созревание.

- А мне и не нужно. Это когда у фавна появляются рога. Верно, сэр?

- Правильно.

- А есть ли у фавнов раздвоенные копыта и пучки волос до полового созревания?

- Обычно можно увидеть их зачатки, - сказал я, играя его губами, пока он говорил.

- Ну, вы можете проверить мои ноги и увидеть, что они не раздвоены, совсем нет.

- Откуда ты знаешь, что они не раздвоены, если ты не знаешь, что это значит? - спросил я, согнув его ноги так, что ступни оказались у моего лица, а ткань пижамы так туго натянулась на его ягодицах, что мне показалось, будто она вот-вот лопнет. Я ощупал и потыкал его ноги.
- Мне кажется, что я обнаружил зарождающееся раздвоение, - произнёс я, щекоча подошвы его ног (тапочки при этом упали). - Нам придется внимательно следить за твоими ногами, а также следить за тем, не растут ли рога.

- И пучок волос.
Это сказал он, а не я.

- Да, конечно, и пучок волос. Это было бы абсолютным доказательством того, что ты фавн.

- А где это должно быть, вы сказали?

- Где бы был твой хвост, если бы он у тебя был. Может быть, мы посмотрим?

Он злорадно хихикнул, когда я перевернул его на живот. Я задрал его пижамную куртку и провел пальцами по его гладкой спине к основанию позвоночника, где под его пижамными штанами исчезала мягкая плоть.

- Обычно это немного дальше, - сказал я, просовывая пальцы под эластичный пояс и стягивая с него штаны. Вскоре я увидел две ямочки на ягодицах, а затем, еще немного потянул за резинку, и в поле моего зрения появилась верхняя часть расщелины. Не удовлетворившись этим, я стянул его штаны еще ниже, пока два округлых холмика не освободились наполовину от ткани и не открылись моему горящему взору. И как только его штаны оказались приспущены, я начал ощупывать пальцами копчик мальчика.

- Вы что-нибудь нашли, сэр? - спросил мальчик, его голос был приглушен диваном.

- Пока ещё нет настоящего пучка, - сказал я, - но, похоже, я обнаружил какой-то пушистый пушок, который может оказаться началом того самого пучка. Вот где он будет, когда появится.
И я потрогал его копчик, этот очаровательный маленький бугорок выступающей кости прямо на вершине его расщелины.

- Это твой рудиментарный хвост, - сказал я, тыча туда пальцем. - Если ты действительно фавн, как я подозреваю, однажды у тебя появится небольшой пучок волос, растущий вот тут.

- А хорошо ли быть фавном, сэр?

- Ну, изначально фавны жили в лесу и проводили все свое время, танцуя, напиваясь и занимаясь безумной любовью со всем, что попадалось под руку.

- Это звучит совсем неплохо. А чем они занимаются сейчас?

- Тем же самым, только сейчас они живут не обязательно в лесу. Их можно найти где угодно, даже в хоровых школах.

- И все они по-прежнему любят танцевать, напиваться и заниматься любовью?

- Держу пари. Особенно они любят заниматься любовью. Они очень сексуально озабочены.

- Думаю, еще слишком рано говорить со мной, сэр, не так ли?
Что именно он имел в виду? Он говорил о том, ему ещё рано быть фавном или рано говорить с ним о сексе?

- Мальчики, которые боятся щекотки, обычно слишком сексуальны, - сказал я, щекоча его, и он начал извиваться и брыкаться.
Пока он это делал, я держал его за пижаму таким образом, чтобы штаны постепенно опускались по бедрам, и ныне вся его прекрасная мягкая попка оказалась на виду, и не очень далеко от моего лица, животом он опирался на мои колени. Щекоча его одной рукой, я поглаживал его спину другой, наслаждаясь ощущением мягкой теплой плоти под моими пальцами. Затем я начал мягко поглаживать упругую плоть подальше.

Я не хочу, чтобы кому-то пришло в голову, что это так просто - пригласить двенадцатилетнего мальчика в свою комнату на занятия по математике и через двадцать минут посадить его на колени со спущенными штанами. Нет, господа. Эта небольшая сцена стала результатом месяцев подготовительной работы, начиная с предварительной щекотки и постепенного перехода к скрытым ощущениям и постепенному ощупыванию. Только в книгах вы найдете желающего ребенка, который уляжется на третьей странице и будет любить до последней капли. Я тщательно и аккуратно подготовил Ронни, и не собирался портить ситуацию слишком быстрыми шагами. С другой стороны, как и у черепахи, у меня имелось твёрдое намерение выиграть эту гонку.

Я продолжал гладить его шелковистые ягодицы, и к настоящему времени мы прекратили стеб. Мой член стал тверд, как камень, и я задался вопросом, чувствует ли мальчик, как тот давит на его живот. Я позволил своим пальцам оказаться в его расщелине, задев его маленькую пуговичку, затем опустился между его бедер. Опустив руку глубже, я коснулся основания его члена, и тот оказался довольно твёрдым. Когда я дотронулся до него, мальчик крепко сжал ягодицы. Я медленно перевернул его на спину. Его прекрасный юный член встал и поздоровался со мной.

Я не умею измерять члены на глаз, поэтому не спрашивайте меня, был ли он в три или четыре с половиной дюйма в длину. Он был средним для мальчика его возраста, и обрезанным. Я уверен, что поклонники мальчишеских члеников сочли бы его милой вещицей. Но больше всего меня интересовал его ракурс. Помните, когда вы были ребенком и у вас был стояк, ваш член поднимался вверх и указывал на ваше лицо так, что прижимался к вашему животу? Ну вот, здесь всё было также. Нет более свирепого стояка, чем у подростка, достигшего половой зрелости. Ах, счастливый юноша! Когда я смотрел на его орган, тот, казалось, слегка подергивался при каждом приливе крови в сосуды. Его маленькие твердые орешки были плотно упакованы в мешочек, который натянулся так туго, что казался прозрачным, демонстрируя крошечные вены.

- Может быть, пучок уже здесь! - произнёс я, скользнув рукой под его пенис и нащупывая прямо под его основанием волоски. Прямо у корня я нашел два крошечных волоска. Они выглядели так, словно выросли только этим утром.

- Клянусь Юпитером, думаю, я всё понял! - воскликнул я, хватаясь за его пульсирующий член и осматривая эти два волоска. К этому времени, однако, мальчик был слишком возбужден, чтобы обращать внимание на нашу маленькую игру. Я взглянул в его серые глаза, и в них было больше тоски, чем удовольствия. Выражение его лица, казалось, говорило: «Пожалуйста, сэр, дайте мне некоторое облегчение от этого странного и удивительного чувства».
Я медленно приблизил свое лицо к лицу мальчика и поцеловал в губы, все еще держась за его член. Он умел целоваться, и вскоре наши языки гонялись друг за другом, как два гуппи в аквариуме. Правой рукой я продолжал массировать его член и яички. Всякий раз, когда я щекотал его яйца, они отпрыгивали чуть выше в свой мешочек. Я продолжал ощупывать его пах, проводя пальцем от его яичек к анусу, а затем обратно к члену, который дергался всё сильнее. Всё это время мы держали наши рты соединенными вместе. Его дыхание становилось все быстрее и быстрее, а тело елозило у меня на коленях.

Затем случилось приятное: он протянул руку и обнял меня за шею. Мне нравится, когда мальчики поступают так. Я притянул его поближе ко себе, поцеловал еще более страстно, и ещё быстрее заработал его джойстиком. Почти сразу его подростковые чресла задёргались, и он захныкал мне в рот. Потом резко дернулся, и когда, наконец, успокоился, а его тело расслабилось, я глянул вниз и увидел несколько капелек у него на груди. Еще одно первое! Его первое (насколько я знаю) подношение Венере было небольшим, но восхитительным, решил я, слизывая капельки с его гладкого животика, а затем, взяв его член в рот, выдавил еще одну каплю.

Внезапно нам стали немного неловко друг с другом. Мы никогда не заходили так далеко раньше, и он не знал, как вести себя после того, как излился. Он начал подтягивать штаны, но я оттолкнул его руку и сделал всё сам, медленно и с любовью. Затем я снова поцеловал его, взъерошив ему волосы. Он сел.

- Ну, сэр, - произнёс он, - я думаю, это был скорее урок французского, чем математики!

Я рассмеялся, щекоча и целуя его. Но как раз в этот момент мы услышали крики и вопли мальчишек. Вечерние занятия в учебном зале закончились.

 

4. Горячие булочки

Они ворвались в общежитие, на ходу расстегивая штаны и снимая обувь, размахивая руками, срывая рубашки, и вскоре общежитие стало походить на какое-то ускоренное кино, кадры с письками и попками проносились так быстро, что нельзя было сказать наверняка, видели ли вы их, или нет. Звуковая дорожка тоже ускорилась, мальчики щебетали и болтали, раздеваясь и облачаясь в пижамы. В мгновение ока все мальчишки оказались в пижамах, шлёпанцах и халатах, покидая общежитие, чтобы максимально использовать свои полчаса свободного времени: посмотреть телевизор, поиграть в пинг-понг или более тихие игры, или просто почитать. Орда саранчи налетела и улетела, и в общежитии снова стало тихо. Ронни исчез с толпой. Я остался в одиночестве.

Затем грубо прозвучал зуммер, эвфемистически прозываемый «звонком», и они потянулись обратно в общежитие, на этот раз гораздо медленнее, но так же добросовестно, как истекающие слюной собачки Павлова. Я поймал взгляд Джорджи и кивнул ему, чтобы напомнить. Срывая халаты, они опускались на колени рядом со своими кроватями, их маленькие попки просвечивали сквозь тонкую материю, когда они складывали руки и произносили свои молитвы, сначала «Отче наш», затем их собственные личные просьбы, мольбы и тому подобное. А потом в кровать, выключение света и НИКАКИХ РАЗГОВОРОВ.

- Спокойной ночи, мальчики.

- Спокойной ночи, сэр!

Я скрылся в своем святилище, чтобы дождаться преступника.

Я всё ещё не решил, что мне сделать с этим мальчиком, и теперь у меня оставалось очень мало времени, чтобы подумать об этом. Придётся соображать по ходу дела. Раздался стук в дверь.

- Входите, - откликнулся я.

- Вы хотели меня видеть, сэр? - спросил Джорджи, используя избитое временем клише школьника, которого вот-вот накажут. Он выглядел особенно мило, его лицо было ярко-розовым. Он подошел, возясь с поясом своего белого махрового халата - тот был очень туго затянут, создавая ему осиную талию. Он встал, потупив глаза, его длинные ресницы опустились. Он даже слегка шмыгнул носом. Если это была игра, то отличная: раскаявшийся школьник, умоляющий отпустить со многочисленными: «Пожалуйста, сэр, я больше так не буду».

Я не стану повторять весь наш разговор. Я надавил на него; он признался, что имел в церкви трубку для стрельбы горохом, но отрицал, что стрелял из неё. Я ходил взад и вперед, оказываясь то спереди, то позади него, подобно прокурору в суде; он же стоял на месте, понуро опустив голову.

- Ты же знаешь, как отец Сэйерс относится к плохому поведению в церкви, - сказал я.

- Да, сэр.
Очень кратко и кротко.

- У тебя есть веская причина, по которой я не должен сообщать ему о твоём поведении?

- Нет, сэр. Только я...

- Только ты, что? Говори, мальчик.
Я также снизошёл до своей стереотипной роли воспитателя.

- Ну, сэр, я подумал, сэр, что, может быть, вы могли бы оказать мне услугу на этот раз, не сказав отцу Сэйерсу, сэр.

- И почему, скажи, пожалуйста, я должен оказать тебе эту услугу? Ты так боишься трости? Тебя ведь никогда ещё не наказывали тростью?

- Нет, сэр.

- Нет, ты слишком умен, чтобы попадаться. Однако я не вижу веской причины, по которой тебя бы следовало простить. Мне кажется, что хорошая доза трости - именно то, что требуется в данном случае.

- Это не только из-за трости, сэр. Я бы не стал возражать против трости. Но, видите ли, сэр, все это будет записано в отчёте обо мне. Его отправят домой, и мой отец...
И тут мальчик начал всхлипывать. Были ли эти слезы подлинными или всего лишь имитацией, я не знал. Это не имело значения, потому что мне внезапно стало жалко мальчика. Он больше не был хитрым, лукавым, и слишком симпатичным маленьким мальчиком. Теперь он был всего лишь одиннадцатилетним ребенком, напуганным до смерти тем, что его отец сделает с ним. Интересно, а что с ним сделает его отец?

Стоя и наблюдая, как мальчик вздрагивает от рыданий, я понял, что это отлично играет мне на руку. Теперь я мог отпустить его - но на моих условиях.

- Ты, конечно, понимаешь, что я не могу оставить это дело безнаказанным.

- Да, сэр.

- И, если ты не будешь наказан отцом Сэйерсом, ты должен быть наказан мной.

- Да, сэр.

- Ты же знаешь школьные правила, я полагаю. Надзиратели общежитий могут наказывать только за мелкие нарушения. О более крупных сообщают директору.

- Да, сэр, но…

- Но, с другой стороны, я не хочу, чтобы у тебя дома возникли проблемы из-за того, что ты совершил в школе. Итак, в сложившихся обстоятельствах, - и здесь его лицо прояснилось, - я сам накажу тебя.

- О, спасибо, сэр! Я...

- Однако! Позволь мне сообщить тебе, что я тоже считаю: стрельба горохом в церкви является очень серьезным проступком, и что я хочу наказать тебя таким образом, что ты, возможно, пожалеешь, что не согласился на трость отца Сэйерса.

- Сэр?

- Видишь ли, Кенди, я собираюсь дать тебе хорошую... старомодную... порку.
Я сделал паузу, чтобы мои слова были осмыслены.

- Да, сэр.

- Я имею в виду старомодную порку, настоящую. Ты понимаешь, что я имею в виду?

- Да, сэр, думаю, что, да, сэр.

- Тебе лучше быть уверенным в этом. У тебя еще есть время передумать.
К этому моменту я отчаянно надеялся, что он этого не сделает, потому что мне до ужаса захотелось отшлепать его хорошенькую попку. Я не выходил за пределы своих обязанностей, поскольку надзирателям общежитий разрешалось наказывать, используя регламентируемые инструменты - весло, напоминающее узкую ракетку для пинг-понга - нанося не более шести ударов через штаны или пижаму, но только не по обнаженным ягодицам. Отец Сейерс приберегал особые удовольствия для себя. Не то чтобы я по-настоящему вожделел подобного. Я редко бываю садистом. Но некоторые мальчики, кажется, вопят во время порки - и Кенди был явно из таких. Кроме того, если я не могу лишить девственности эту драгоценную попку своим членом, то, по крайней мере, изнасилую её голыми руками.

- Я не имею в виду шлепки веслом, понимаешь, - продолжил я, чтобы прояснить свои намерения. - Я имею в виду настоящую порку, выполненную традиционным способом, со всеми надлежащими... хм... приготовлениями и так далее. Я ясно выразился?

-Да, сэр, ясно.

- И ты готов пройти через это... в моих... хм... руках?

- Да, сэр, я готов.

- Хорошо, Кенди. Теперь о времени и месте. Поскольку это наказание будет несколько внеклассным, как мог бы сказать ты, то я предпочел бы не выполнять его после того, как погасят свет, как сделал бы при обычных обстоятельствах. Кроме того, должен предупредить тебя, что если кто-нибудь из твоих друзей узнает об этой специальной уступке, которую я сделаю тебе, то ты, в конце концов, можешь, оказаться на диване отца Сэйерса. Это понятно?

- Да сэр.

- Отлично. Так вот, в эту пятницу, как ты знаете, школа собирается на ярмарку штата. Мальчики не вернутся раньше десяти-одиннадцати часов вечера. Я позабочусь о том, чтобы тебя оставили в школе в качестве наказания за какой-то проступок. У нас будет достаточно времени и уединения, чтобы я исполнил твоё настоящее наказание. Ты согласен?

- Да сэр. Спасибо, сэр.

- Отлично. Тогда до следующей пятницы мы больше не будем говорить об этом. Спокойной ночи.
Я проводил мальчика и закрыл за ним дверь.

Мысль о хорошей порке симпатичной попки Джорджи держала меня в состоянии постоянного возбуждения в течение всей недели, так что у меня возникли серьезные трудности с концентрацией на работе. На уроке какой-нибудь мальчик задавал вопрос, и мне приходилось просить его повторить, потому что мои мысли находились очень далеко - я размышлял о том, стоит ли Джорджи надеть халат и пижаму для порки, или же его школьную форму? А, может быть, спортивные шорты?

Всякий раз, когда я видел зад Джорджи: в одежде - возможно, когда он наклонялся, чтобы завязать шнурок, или обнаженный - в душе - я облизывал губы в нетерпеливом предвкушении того, как буду наносить удары по этой мягкой плоти, пока она не станет сначала нежно-розовой, а затем покраснеет до малинового цвета.

Неделя тянулась очень медленно, но, в конце концов, наступила пятница, и после последнего дневного урока мальчики были загнаны в автобус - все, кроме Джорджи, естественно - и, в легкомысленном настроении все они отправились на ярмарку штата. Большинство учителей поехали с ними, поэтому мы с Джорджи оказались почти единственными, кто остался в школе. Я сказал Джорджи, что он может заниматься всем, чем ему заблагорассудится, потому что я не собирался наказывать его до самого сна. Мне нравилась идея, что он должен думать о предстоящем наказании весь день.

Время тянулось очень медленно. Наконец наступила пора ужина. На одном из столиков были разложены бутерброды, Джорджи сидел в одиночестве за одним столом, отец Сейерс, миссис Фокс и я - за другим. Разговор был напряженным, тем более что миссис Фокс почти не слышала того, что говорилось.

- И какой проступок, - спросил отец Сэйерс своим тягучим голосом, - совершил этот мальчик, из-за которого его лишили самой счастливой осенней прогулки на ярмарку штата?
Отец Сейерс говорил так, будто мальчик был глухим, как миссис Фокс, но, конечно же, он прекрасно слышал каждое слово.

- Он буйно вёл себя в общежитии, - ответил я.

- Он что? - переспросила старая миссис Фокс.

- БУЙНО! - завопил я. - В СПАЛЬНЕ!

- Очень мило - сказала миссис Фокс, улыбаясь.
Отец Сэйерс вывалил на меня несколько жемчужин мудрости, касающихся воспитания детей, и я заметил, как Джорджи поежился, кусая свой сэндвич. Ужин, каким бы он ни был, наконец-таки подошел к концу, и, произнеся благодарственную молитву, отец Сэйерс поднялся, позволив нам последовать его примеру.

- Явишься ко мне в половине девятого, - сказал я Джорджи на выходе.
Он кивнул. Я не стал указывать ему как одеться, не решив, предпочитаю ли я его в пижаме и махровом халате или в школьных шортах. Я решил позволить судьбе решать за меня.

Ровно в восемь тридцать в мою дверь постучали, и вошёл Джорджи, по-прежнему в школьной форме. «Он выглядит слегка покрасневшим», - подумал я. И быстро поднялся на ноги, заметив собственную нервозность.

- Я рад, что ты так пунктуален, - сказал я, на всякий случай запирая дверь. Но кто мог бы войти? Отец Сэйерс никогда не заходил в общежития, а миссис Фокс ничего бы не услышала, даже если бы могла. «Лимон Джо» Кардвелл находился в своем перестроенном сарае для инструментов, где, вероятно, беседовал со своей собакой. Больше не было ни души. Все уехали на ярмарку.

- Не думаю, что здесь уместна долгая лекция, - произнёс я. - Думаю, ты понимаешь, что провинился, и готов поплатиться за это. Я прав?

- Да, сэр, - вежливо ответил мальчик.

- Очень хорошо, тогда снимай пиджак и иди сюда.
Я уселся на диван. Мальчик снял пиджак и накинул его на стул. Затем неуклюже подошел ко мне, не зная, насколько близко стоит приближаться ко мне. Вытянув руку и взявшись за его кожаный ремень, я притянул его к себе между ног.

- Как я уже говорил, это будет настоящая порка с необходимыми приготовлениями. Ты понимаешь, что я имею в виду?

- Думаю, что да, сэр.

- Ну тогда...
Я не собирался помогать ему, объясняя, что делать дальше. Я просто посмотрел на его ремень.

Наконец его пальцы потянулись к поясу, и он сказал:
- Сэр, вы хотите, чтобы я... сделал это сейчас?

- Конечно. То есть, если ты не хочешь, чтобы это сделал я. Я же тебе говорил, что это будет настоящая порка, ведь так?

- Да, сэр.

- И это не означает, что я буду пороть тебя по штанам, какими бы тонкими они ни были. Так что давай, спускай их.

- Да, сэр. - проворчав это, мальчик расстегнул ремень и начал расстегивать штаны.

Вскоре они заскользили по его ногам, приземлившись смятой кучей вокруг его лодыжек.

- Можешь повесить свои шорты на это кресло, - предложил я.

Мальчик вышел из них, застенчиво поднял и положил на стул рядом с со своим пиджаком. Затем он вернулся ко мне.

- Подними рубашку, - приказал я.

Когда он сделал это, я заметил что-то торчащее спереди.

- Повернись, - сказал я.
Секунду-другую я смотрел на круглую попку мальчика, розовеющую сквозь тонкие белые трусы. Затем я просунул пальцы под резинку и начал медленно спускать их вниз по его бедрам, постепенно открывая красивые голые мальчишеские ягодицы, которые собирался отшлёпать.

- Теперь ты можешь занять проверенную временем позицию, - сказал я, - у меня на коленях.
Когда он обернулся, я увидел, что его лицо было пунцовым от смущения. Я снова притянул его к себе между ног и обхватил за талию.

- Но сначала - последнее слово.
- После того, как я тебя отшлепаю, - и тут мои пальцы легли на его мягкую округлую попку, - я хочу, чтобы ты подумал, зачем я это делаю, и тогда, быть может, в следующий раз ты дважды подумаешь перед тем, как принесёшь в церковь трубку для стрельбы горохом.

- Да сэр.
Его глаза были опущены, а мышцы ягодиц попеременно то сокращались, то расслаблялись. Мои пальцы продолжали блуждать по их шелковистой коже.

- Теперь, - сказал я, - пора перебираться через мои колени. Ты помнишь, как? Наверное, тебя давно уже не шлепали, а?

- Да, сэр, - ответил смущенный мальчик, довольно неловко устраиваясь у меня на коленях. Когда он это проделывал, я заметил его маленький шип. Он стоял, этот маленький дьявол! «Ну что ж, - подумал я, - через минуту он уже не будет так радоваться!»
Затем, устроив его на своих коленях, я решил, что у маленьких мальчиков частенько бывает эрекция - когда их раздевают или заставляют раздеваться перед другими. Это не обязательно признак сознательной сексуальности.

Я сдвинул колени и расположил его бедра так, что его выпуклый маленький задик торчал прямо на меня, а ягодицы непроизвольно раздвинулись, приоткрыв его маленький розовый бутончик. Я несколько секунд восхищался этим зрелищем. Круглые и мягкие, два шара были заключены в самую восхитительную, розовую, мягкую кожу, какую только можно вообразить. Я легонько помял их пальцами, наслаждаясь унижением мальчика от того, что интимные части его тела были обнажены и подвергнуты пальпированию.

- И последнее, - произнёс я. - Это определенно не причинит тебе больше вреда, чем мне.

- Нет, сэр, - раздался приглушенный ответ с диванной подушки.

Я начал шлепать - сначала не сильно, просто небольшими шлепками. Его плоть пружинила под моими руками. Каждый шлепок заставлял его слегка елозить на моих коленях, и вскоре у меня уже был несгибаемый стояк. Я продолжал шлёпать, и спустя непродолжительное время прелестные маленькие холмики начали слегка розоветь. Плоть начала ощущаться теплее.

Я увеличил темп и интенсивность, и мальчик начал извиваться. Левой рукой я крепко обхватил его за талию, впиваясь пальцами в голую плоть его живота. Таким образом я крепко держал его, оставив ягодицы и ноги свободно извиваться и корчиться, их вид восхищал меня. Я шлёпал сначала по одной ягодице, затем по другой, стараясь не дать одной краснеть быстрее другой, обходясь с ними как бы по справедливости, и шлепал по их бокам, чтобы они не были слишком бледными в отличие от верхушек. Но это было трудно, и поэтому я сконцентрировался на том, чтобы придать верхушкам ровный слой красноты. Никогда еще мне не нравилось так шлепать мальчика! Никогда ещё я так не возбуждался. Чем сильнее я шлепал, тем больше мальчик извивался, и тем возбуждённее я становился. На секунду я сделал паузу.
- Джорджи, - сказал я, - надеюсь, ты думаешь о том, что я тебе сказал. Думаешь?

- Да, сэр, - последовал неуверенный ответ.

- И я надеюсь, что ты не жалеешь о своем решении. Ибо твоя порка еще не закончились. Ни в коем случае.
Во время этого антракта я положил руку на его горячий зад.
- Твоя попка уже хороша и красна, - продолжил я, - но мы еще не достигли той точки, когда можно сказать: «этот мальчик получил полную и окончательную порку». Это случится позже, когда твой зад станет намного краснее и горячее, чем сейчас. Ты будешь извиваться гораздо сильнее и, возможно, издавать крики. Ну так как, продолжим?

И снова последовало приглушённое согласие.

В этот момент я решил изменить его положение на своих коленях. Мои ноги устали, поэтому я распрямил их и положил его на свое левое колено - его ноги свесились между моими. Затем я снова принялся шлепать мальчика. Его теперь зад находился под несколько иным углом, моя рука шлёпала по несколько иным участкам, а именно между его бедер и по нижней части ягодиц. Теперь я шлепал медленно, но сильно, и мальчик при каждом шлепке хныкал и постанывал. С каждым шлепком его тело вздрагивало от боли, и каждый раз, когда это происходило, мой член прижимался к его бедру. Вы можете представить себе, как это действовало на меня. Каждый его рывок отдавался прямиком в мой пах, увеличивая мое удовольствие. Каждый всхлип или стон оказывался музыкой для моих ушей.

Затем со мной произошла таинственная перемена. Я прошел точку простого возбуждения и вступил на уровень бытия, когда ничто на земле не имело значения, кроме моего удовольствия. Я прошел точку невозврата, и мне было все равно, каковы будут последствия. Я просто хотел, чтобы мое удовольствие продолжало усиливаться. С каждым шлепком по его нежным ягодицам мой сок поднимался все выше, и я знал, что могу достичь величайшего человеческого удовольствия за два-три шлепка, если захочу. Но, переправившись через реку и уничтожив все мосты, я не спешил, поэтому попросту шлепал медленнее и с меньшей силой. Тем не менее, его зад уже настолько пылал, что малейшее похлопывание, должно быть, казалось мальчику огнем. Когда я просто провел рукой по нежной горячей плоти его прелестного зада, у мальчика создавалось ощущение, что его, вероятно,  натирают наждачной бумагой - он заёрзал и застонал. И когда я продолжил порку, он уже не смог удержаться от вздохов, криков и всхлипов. Мой пульсирующий член с силой прижимался к его голому бедру, и все, что мне требовалось чтобы достичь нирваны - это продолжать водить руками по его ягодицам. Но как бы я ни старался продлить удовольствие и отсрочить высший момент наслаждения, я не мог делать это долго; эффект от того, что обнаженный мальчик катается по моему члену, оказался слишком велик, и когда я почувствовал первый сильный всплеск внутри меня, то принялся быстро и яростно шлепать и ласкать его покрасневший зад, надеясь, что мои волны удовольствия окажутся замаскированными его собственным ёрзаньем и корчами.

Когда, наконец, мой оргазм утих, я проделал любопытную вещь. Я наклонился и запечатлел два больших поцелуя на его прекрасной пылающей попке, по одному на каждую ягодицу.

Что побудило меня к этому, я никогда не узнаю, но это сразу же вернуло меня к реальности. Я оказался в несколько затруднительном положении. Понял ли мальчик, что произошло? Неужели мокрое семя прямо сейчас просачивается сквозь мои штаны на его голую ногу? Как мне снять его с колен, чтобы он не увидел пятна? С другой стороны, я не мог держать его на коленях, пока не высохнут мои штаны.

- Сейчас ты можешь встать, Джорджик, и надеть свою одежду, - произнёс я, надеясь, что это сказано, твердым, школьным голосом.
Все еще всхлипывая, мальчик встал и подошел к стулу, где лежали его штаны. Когда он наклонился, чтобы натянуть их, я ещё раз мельком увидел рай.

Пока он надевал штаны, я притворялся, что поправляю шторы, находясь к нему спиной. Затем, подталкивая его впереди себя, вывел мальчика из спальни.

- Джорджи, - сказал я, поворачивая его к себе и беря за подбородок, чтобы он смотрел на меня снизу вверх, - я здорово тебя отшлепал, и ты хорошо это принял. Надеюсь, ты вспомнишь об этом в следующий раз, когда надумаешь пошалить в церкви.

- Да, сэр, - ответил мальчик с едва заметной дерзостью. - Я надолго это запомню!

Возможно, это-то и было проблемой.

 

5. Осенние листья

Осень в Новой Англии не перестает меня удивлять. Из года в год я забываю, как это прекрасно - одновременно и красиво, и грустно:  эти чудесные, бодрящие дни, когда пронзительные крики играющих мальчиков отдаются музыкальным эхом в верхушках золотых и малиновых кленов, превращая игровое поле в огромный открытый собор, в котором хористы поют импровизированное Te Deum, а послеполуденное солнце освещает витражи деревьев.

Я провел все эти дни, наблюдая за играми мальчиков. Я совсем небольшой энтузиаст спорта: я люблю спорт пропорционально красоте униформы, которую носят игроки. По этой причине я люблю американский футбол и ненавижу бейсбол. Футбол тоже ничего не стоит, если только там не случится иметь симпатичный центр - в этом случае мне нравится видеть, как он наклоняется так, что его тыльная часть задрана, с руками, прижатыми к ягодицам. Но я рад, что мы не играем в американский футбол в школе Святого Варнавы. Я предпочитаю обычную футбольную форму с её тонкими, свободно сидящими шортами, которые так красиво открывают хорошие ноги, позволяя увидеть соблазнительную внутреннюю сторону бедер мальчиков - например, когда они сидят на траве, надевая обувь.

Однажды у Эверетта Харрисона свело судорогой бедро. Поскольку я был рядом, то благородно бросился на помощь. Лучшее средство от судорог, как вы знаете - это энергичный массаж.
- Держись за мои плечи, - приказал я, присев на корточки и обхватив его молочно-белое бедро обеими руками. Хнычущий мальчуган держался за меня, пока я, сунув обе руки под его шорты, массировал там. И растирал. И тёр. Я забрался руками как можно выше: левая рука коснулась низа его ягодицы, а правая достигла его промежности. Мое лицо оказалось достаточно близко, чтобы можно было уловить приятный запах мальчишеских потайных местечек.

Вскоре хныкание стихло, и маленький Харрисон сообщил, что теперь все в порядке:
- Спасибо, сэр, - и захромал в сторону, сверкнув мне своей улыбкой и отбросив волосы с глаз, оставив меня сидящим на корточках на поле с яростным стояком.

Кстати, о волосах, хотя школьные правила запрещают носить по-настоящему длинные волосы, но, если мальчик может видеть свои ноты в церкви, и не выглядит беглецом из Гринвич-Виллидж, ему разрешается носить причёску, какую он хочет. Одно из удовольствий Эверетта Харрисона состояло в том, что он умеет ловко отбрасывать шелковистые волосы с глаз, нетерпеливо встряхивая головой. Теперь, когда он сделал этот жест, хромая к боковой линии, я снова ощутил острый укол ревности из-за того, что Харрисон душой и сердцем принадлежал учителю истории. Интересно, чем они занимаются вместе?

Но на футбольном поле можно было наблюдать и за другими соблазнительными мальчиками. На Эриксона всегда было приятно посмотреть, он двигался грациозно, как олень. И на Джерри Джеффриса, с его большими ногами, крепкими и мальчишескими, с красиво вырезанной впадинкой за каждым коленом. И на Аллена Бернса, чьи шорты всегда попадали между ягодиц его пухлого зада. Его характерным жестом было потянуться назад левой рукой, чтобы высвободить шорты. Он проделывал это с некоторым раздражением, словно проклиная свое несчастье, что у него такая пухлая попа. Его несчастье доставляло мне удовольствие; и с огромным наслаждением я наблюдал, в какие неприятности его втягивали резиновые шары. Однажды, во время игры в сквогбол в спортзале - грубой, изобретенной мальчишками игры, в которой проигравший должен был «принять позицию», принимая своим задом удары футбольным мячом - Бернс продолжал проигрывать к удовольствию остальных. В конце концов, задняя часть Аллена была прекрасной мишенью, и когда он наклонялся, то всегда раздавались крики: «Не портачь, Бернс» или «Давай, Бернс, давай посмотрим, как ты заставишь её улыбнуться!» После игры Аллен подошел ко мне и сказал:
- Мистер Мерчисон, в меня попало тринадцать раз. Я никогда снова не смогу сесть.

- Давай оценим ущерб, Аллен, - сказал я и заставил его приспустить шорты и трусы. Развернув его, я провел руками по горячим розовым булочкам. Трудно сказать, были ли они опухшими, или же это являлось их естественным состоянием.

- Думаю, что ты выживешь, Бернс, - произнёс я, ущипнув одну из его упругих ягодиц. - У тебя зад создан для сквогбола. Самая настоящая попа для сквогбола.

- Спасибо, сэр, - сказал мальчик, натягивая штаны, и радуясь, что от его ягодиц, создающих проблемы, есть хоть какая-то польза.

Если осень печальна, потому что является смертью земли, то она поразительно прекрасна именно по этой причине. Однажды поздней осенью, сидя в церкви в своем закутке на кресле с высокой спинкой и прислушиваясь к словам службы - когда тени удлиняются и наступает вечер - я остро ощутил это, когда послеполуденный свет струился сквозь розовое окно и легкие, как воздух, голоса мальчиков-певчих в белых одеждах поднимались ему навстречу и сливались с ним. По милости твоей даруй нам безопасное пристанище...[слова молитвы] И потом, вместо того, чтобы вести мальчиков парами, я распустил их строй, чтобы они бежали обратно в школу, пиная и разбрасывая листья; осенний ветер трепал полы их курток, раскрывая их маленькие попки.

Я довольно усердно занялся своей работой. Больше ничего не оставалось. Кроме того, я ждал, что последует за моим маленьким фиаско с Джорджи Кэнди. Мне по-прежнему не верилось, что это случилось на самом деле. Разве можно таким образом получить неземное наслаждение, попросту отшлёпав попку мальчика, даже такого красавца, как Джорджи? Очевидно, так оно и было, и поначалу я немного нервничал. Я был уверен, что Джорджи оказался в курсе того, что произошло, и не сомневался, что, несмотря на мои предупреждения, он не станет держать это при себе. Меня беспокоило, как далеко слух об этом сможет распространиться. К счастью, новость, казалось, не вышла за пределы компании приятелей Джорджи, в которую входил Аллен Бернс, и, иногда, странноватый толстый мальчик по имени Блейк Томс. Когда я проходил мимо, эта группа время от времени хихикала, а однажды я обнаружил граффити, написанное мылом на зеркале в умывальной, что в обычных обстоятельствах потребовало бы полномасштабного расследования. В данном случае я решил попросту смыть его. Вот и все последствия. У мальчиков быстро меняются объекты внимания, и я был рад, что этот вопрос забыт или, по крайней мере, на время отложен. Что касается самой порки, то мне кажется, что Джорджи предпочёл не распространяться о ней в школе. И я даже помог ему в этом, освободив его от душа в субботу и воскресенье после нашей маленькой сессии. Мне не хотелось, чтобы его синяки и опухшие ягодицы (если таковые имелись) были видны всему общежитию.

Дни становились короче. Уже в пять начинало темнеть. Почти все листья облетели с деревьев и лежали кучами на земле, в которых могли играть мальчики, к большому неудовольствию садовника. Обнаженные ветви деревьев вырисовывались на фоне пасмурного неба, как «голые разрушенные хоры, где поют поздние сладкоголосые птицы». Возвращаясь в такие дни с вечерни, я пинал листья, ощущая себя умирающим. А затем холодный воздух прорезали пронзительные крики мальчишек, и я поблагодарил Бога, что есть мальчики, что всегда будут мальчики, потому что с мальчиками не может быть смерти.

В эти мрачные дни я иногда позволял нескольким мальчикам заходить в мою комнату на чай. Они любили сидеть у моего камина, грея руки или попивая горячий сладкий чай. Даже самые непослушные мальчишки в такие минуты успокаивались. Я смотрел, как отблески огня играют на их юных лицах, слушал их нежные высокие голоса и удивлялся, почему мальчики должны взрослеть.

Иногда мне удавалось затащить в мою комнату только одного Ронни. Это были лучшие моменты, потому что тогда мы играли в наши маленькие игры, смысл которых был в том, что я играл с его членом и другими частями его тела, фактически не раздевая его. Иногда у него случался маленький оргазм, но обычно мы останавливались на этом. А иногда нас прерывали. Как правило, мне удавалось спрятать его в своей спальне, пока у меня не получалось избавиться от посетителя, но однажды Макс Сайлер ворвался ко мне после краткого предварительного стука, не дав Ронни времени привести в порядок свою одежду. Возникла неловкая ситуация. Я подумал было подыскать какое-нибудь быстрое оправдание, типа «Я попросту проверял Райли на наличие паховой сыпи» или чего-то подобного, но решил не делать этого. Я ничего не сказал, Макс ничего не сказал, и мне оставалось только предположить, что он достаточно скомпрометировал себя с маленьким Эвереттом Харрисоном, чтобы не пытаться как-то навредить мне.

До Дня Благодарения, когда мальчики разъехались по домам, ничего особенного не случилось. Джим Додж сломал запястье в спортзале. Блейк Томс заболел ветрянкой и был отправлен домой, прежде чем успел дать старт эпидемии. Ах да, произошло наказание тростью. Обычно подобное случалось осенью, словно отцу Сэйерсу хотелось ежегодно напоминать мальчикам, что трость не просто украшение, а нечто такое, что при необходимости применяют к мальчишеским задам. Этой осенью трость опустилась на широкую задницу мальчика по имени Брюс Брэнсон.

Брюс был восьмиклассником, довольно скучным во всех отношениях, но обладающим парой прекрасных, мясистых ягодиц. Я был совершенно очарован им физически, когда он находился в моем общежитии, но так и не преуспел в общении с ним. Думаю, если бы я объяснил про это ему, то он, возможно, согласился бы, но он не был мальчиком, понимающим подсказки или намёки, и я вскоре разочаровался в нем.

Я не знаю точно, за что Брюса били тростью; официальный приговор гласил: «за плохое поведение в общежитии». Что это было - единичный большой проступок или простое скопление мелких проступков, - неизвестно, но Клайв Ламберт, очевидно, счёл подобное заслуживающим наказания тростью, а Клайв не был мстительным человеком. Если он доложил о проступке мальчика отцу Сэйерсу, значит тот заслужил подобное.

Тем не менее, мне всегда было жаль мальчика, которого подвергали порке тростью. Это был не только очень унизительный опыт, но и чрезвычайно болезненный. Помню, как однажды я проходил мимо покоев директора, когда тот порол мальчика, и слышал душераздирающие крики и вопли, доносившиеся изнутри. Я не присутствовал при порке Брэнсона (присутствовал только Клайв, как воспитатель, доложивший о проступке), и не слышал его криков, но очень немногие мальчики могли сдержать слезы под тростью, и Брюс, как мне сказали, не оказался исключением. Мне сказали, что он ревел, как младенец, и что на его широкой заднице осталось шесть вспухших красных полосок, когда отец Сэйерс, наконец, позволил ему встать.

Почти таким же ужасным, как и боль, было унижение, связанное с поркой, потому что отец Сэйерс позаботился о том, чтобы вся школа узнала о наказании, объявив о ней в часовне накануне утром. Таким образом, весь день мальчик подвергался жестоким насмешкам даже самых маленьких. После тяжелого испытания его также не оставили в покое, потому что каждый мальчик в общежитии имеет свое освященное веками право на то, чтобы взглянуть на оставленные тростью отметины.  Это было печальное время для Брюса, и он пребывал в очень мрачном настроении, по крайней мере, неделю после экзекуции. Это была его первая порка, и особенно унизительная, поскольку он был уже восьмиклассником и едва не стал префектом.

Наконец, наступили длинные выходные на День благодарения, и мальчиков отправили автобусами и поездами по домам. Я же решил навестить свою тетю в Дедхэме [город в округе Норфолк, штат Массачусетс]. У нее есть сын, мой двоюродный брат по имени Дикки, довольно симпатичный, хотя ему всего восемь. Я хорошо провел время с тетей Сарой, и, особенно, с Дикки. С ним было бы невозможно не поладить. Он отважный мальчуган и постоянно придумывал какие-нибудь новые игры.

Когда я вернулся в школу, наступила зима.

 

6. Зимние виды спорта

Если верно утверждение, что зима, однозначно, самое унылое время года, то верно и другое - в школе Св. Варнавы всегда найдётся что-то в качестве компенсации.

Например, бассейн. У нас есть большой крытый бассейн - подарок богатого выпускника - и, как вы уже догадались, там плавают неодетыми. Да и зачем нужна одежда? В конце концов, это всего лишь кучка голых мальчишек, и кому захочется на них глазеть? Действительно, кому? Когда пришла зима, мистер Мерчисон внезапно проявил интерес к спорту, особенно к водным его видам. Фактически, я бывал в бассейне почти каждый день.

Педерастам со слабым сердцем не рекомендуется входить в бассейн неподготовленными, когда там кто-либо есть. Внезапное ослепляющее зрелище шестидесяти обнаженных мальчишек может оказаться фатальным. Но я привык к этому сиянию – по-настоящему потрясающему зрелищу, от которого я никогда устаю. Во-первых, всегда можно было узнать что-то новенькое. Этот пятиклассник, Бобби Фелпс, который в прошлом году выглядел таким тощим, сейчас приятно поправился. У Джима Доджа появились волосы. Счастливчик Джим! А бедный Брюс Брэнсон все всё ещё демонстрировал любопытствующим пурпурные следы от трости. И эта родинка на внутренней стороне правого бедра Томми Уилсона - почему я раньше никогда не замечал её? А ещё Чарли Райт. Какие причиндалы у него выросли! Плюс два маленьких сквога [один из доисторических предков Сквидварда - одного из десяти главных героев мультсериала «Губка Боб Квадратные Штаны»], которые внимательно наблюдают за происходящим - Тимми Такер и Эрик Лэдд.

Бассейн был отличным местом для наблюдения за ростом и развитием своих подопечных. И, конечно же за некоторыми из них мне особо нравилось наблюдать. Одним из них был Эриксон. Ему исполнилось тринадцать, но он все еще был совершенно безволосым. Длинноногий, с узкой талией, он был гибким, но не мускулистым. В нем была мягкость, почти женственность, особенно в его слишком красивом лице со светлыми волосами, ниспадающими на большие голубые глаза, а также в его бедрах, которые сами по себе были не столь женственными, скорее девичьими в том, как он ими пользовался. У него была прелестная попка, очень мягкая и гладкая. Однако, несмотря на всю его мягкость и женственность, в его теле чувствовалась огромная сила и скоординированность. Хотя Эриксон и не блистал в командных видах спорта, он, возможно, являлся самым изящным, скоординированным мальчиком, которого я когда-либо видел. Каждое его движение было грациозным, словно поставленным Баланчиным [George Balanchine; при рождении Георгий Мелитонович Баланчивадзе - выдающийся хореограф балета]. Другие мальчики могли прыгать с более высокой доски или выполнять более сложные прыжки, но смотреть, как Эриксон ныряет, было все равно что смотреть балет. Он подобно танцору грациозно выбегал на доску, высоко подпрыгивал, его длинные светлые волосы развевались за спиной; он покидал доску, словно левитировал. Его стройное обнаженное тело складывалось, как крылья у бабочки, затем выпрямлялось, он выгибал длинную спину, когда нырял, чтобы бесшумно и без всплеска врезаться в воду. Когда он выныривал, то становился похож на тюленя - его гладкая голова показывалась из воды, а большие голубые глаза озирались, чтобы увидеть, кто за ним наблюдает.

Иногда я сам залезал в воду и, подобно Тиберию с его «пескариками», плавал среди младших мальчиков, задевая их скользкие бока. Иногда я предлагал поиграть:
- Посмотрим, сможешь ли ты проплыть у меня между ног!
Было очень весело, особенно когда между моими ногами проплывал какой-нибудь маленький «пескарик», а еще лучше, когда они молили меня проплыть между их ногами. Я притворялся, что застрял между ними, и пробивался, задыхаясь и захлёбываясь, на поверхность воды, хватаясь по пути за всё, за что можно было схватиться. Мальчики так восхитительно скользки под водой.

Помимо бассейна и баскетбольной площадки (я испытываю смешанные чувства к баскетболу - форма красиво раскрывает ноги, но эти атласные штаны меня совсем не возбуждают), была ещё и гимнастика. Не существовало какой-то организованной программы, но Рон Рэндалл, пришедший помочь спорту, поощрял тех, кому было интересно. Эриксон обошёл всех и здесь. Мало того, что он умел проделывать упражнения на перекладине и кольцах, он также был хорошим акробатом: он мог вставать на мостик, создавая своим телом красивую дугу, он мог даже закидывать ноги за голову. Да, он умел проделывать множество восхитительных трюков.

Однажды я наблюдал, как два хихикающих пятиклассника без малейшего успеха пытались закинуть ноги за голову (заканчивая свои потуги кувырком назад), когда появился прогуливающийся рядом с бассейном Эриксон, всего лишь в одном полотенце, обернутом вокруг его тонкой талии.

- Эриксон, - сказал я, - покажи этим головастикам, как надо делать. Давай, я подержу твоё полотенце.
Не колеблясь и не стесняясь, милый мальчик скинул полотенце и, голый, как сойка, но куда более красивый, беспечно подошел к мату и уселся на него. Два младших мальчика, одетые в спортивные шорты, почти с благоговением встали на корточки перед ним.

- Это очень просто, - сказал Эриксон. - Вот и все, что надо делать.
И он закинул за голову сначала одну ногу, а затем и другую.

- Черт возьми! - ахнули мальчики, стоя перед ним на коленях.
Они в точности повторили мои чувства, потому что, сидя на корточках на коврике за двумя маленькими мальчиками, чьи милые круглые попки почти касались моего лица, я глядел прямиком на розовую дырочку Эриксона, которая - как я не мог не заметить - казалась менее сморщенной, гладкой и более открытой, чем у большинства мальчиков. Эриксон просидел в этой позе несколько минут, пока мальчики ползали вокруг и рассматривали его тело со всех сторон. Когда они убедились, что в этом нет никакого обмана, Эриксон расслабился. Затем он угостил обожающих его мальков всем своим набором гимнастических трюков, сгибая свое гибкое и эластичное юное тело во всех мыслимых положениях. Это было настоящее шоу. К тому времени, как он закончил, я мог бы неплохо прыгать с шестом.

После того, как Эриксон ушел, мальчишки, вдохновленные его выступлением, отважно попытались повторить его трюки, но, без особого успеха, и, в конце концов, сдавшись, начали бороться на ковре. Мне нравилось наблюдать, как они борются. Они так много вкладывали в это, относясь к борьбе очень серьезно, в то время как для меня - удивленного зрителя - это было не что иное, как тонко замаскированная сексуальная игра, поскольку, одетые только в крошечные шортики, со скользкими от пота телами, переплетённые бронзовыми ногами и руками, они хмыкали, стонали и хватались за их невинности.

За душевыми у бассейна тоже было забавно наблюдать. Менее пристальный надзор, чем душевых общежития, больше веселья и игр. Например, существовала любимая мальчишками игра под названием «Урони мыло». Разумеется, любой мальчик, уронивший мыло, был чрезвычайно уязвим для нападения с тыла; его ягодицы считались честной добычей, и, если ему не удавалось очень быстро прислониться спиной к стене, то наверняка чей-то кусочек мыла мог оказаться в его расщелине. А иногда, когда мальчик был один, он увлекался намыливанием члена и обнаруживал, что дрочит. Несколько раз я был свидетелем взаимной мастурбации, а однажды - и попытки совращения, но ни один из этих мальчиков не был спортивен, и получатель пожаловался, что мыло жжёт его дырочку, поэтому игра была прекращена.

Откуда я всё это знаю? Я шпионил, вот откуда. Над душевыми кабинками есть люк для доступа к трубам и проводам. И есть вентиляция. Стоит ли продолжать? Угол наблюдения не идеален, и нужно вести себя очень тихо, но преданный шпион всегда готов рискнуть.

Конечно, в общежитии, прямо у меня под носом, творилось много всяких шалостей, но там труднее наблюдать, потому что мне негде спрятаться. И мальчикам трудно, ведь уединения нет, за исключением темноты. Иногда я чувствовал нечто, происходящее в общежитии, и, войдя туда, понимал, что опоздал всего лишь на секунду. Иногда по ночам я нападал подобно Зеленому Шершню, прокрадываясь в спальню и внезапно зажигая свет. Вспышка! Свет загорался, и с полдюжины мальчишек подобно тараканам разбегались, ища безопасности в своих кроватях.

Я никогда не придавал этому большого значения. Я знал, что это будет продолжаться, и не собирался препятствовать происходящему по вполне очевидным причинам. Вот почему, когда я поймал трех мальчиков в котельной, я решил не обращать на это внимания.

Как-то вечером, совершая обход и уже направляясь в комнату отдыха, я услышал доносящиеся из котельной голоса. Это было ещё до отбоя, в свободное время, когда мальчики разбредались по всей школе, занимаясь собственными делами. Я прислушался у двери и услышал: «Ш-ш-ш!», затем наступила тишина. Я вошел. И поначалу ничего не увидел. Затем заметил, что из-за котла торчит ступня. Там было ужасно жарко. Я обошел котел, и увидел Томми Уилсона, Чарли Райта и Джима Доджа, все были восьмиклассниками. Они просто сидели. Они были одеты, только без рубашек, и мне показалось, что одевались они в спешке.
- Привет, мальчики, - унылым голосом сказал я.

- О, здравствуйте, сэр, - сказал Чарли, - мы только что пришли сюда поболтать.

- Понятно! Какое прекрасное место для беседы!
Мой густой сарказм был встречен молчанием.

- Скажите мне, - продолжил я, - кто выигрывает?

- Выигрывает, сэр?

- Во взаимной дрочке, конечно. Кто выиграл? Или я помешал? Если да, то простите меня. Просто вытаскивайте их и продолжайте. Я могу даже последить за секундомером.

- Сэр?

- О, перестаньте вести себя так чертовски невинно. Я знаю, почему вы здесь, и вы знаете, что я знаю.

Попавшиеся огляделись по сторонам.

- Не волнуйтесь, - сказал я. - Дальше меня это не уйдёт. Мне наплевать, чем вы занимаетесь между собой, пока вы не приведете сюда четвероклассников, чтобы изнасиловать.

Со вздохами облегчения и хихиканьем заговорщицкого понимания они горячо поблагодарили меня. После того, как они ушли, я огляделся по сторонам в поисках доказательств какого-либо криминала. Я обнаружил банку с вазелином, содержимое которой явно доставалась небольшими пальчиками, и пару грязных, слипшихся трусов. Заглянув внутрь эластичного пояса, я прочитал: «трусы для мальчика, размер 28». Ниже стояла обязательная именная метка: «БРЮС БРЭНСОН». Очевидно, котельная была довольно популярным местом для свиданий, пока я всё не испортил. Меня не удивило, что на трусах стояло имя Брюса Брэнсона. Если помните, это был мальчик с большим резиновым задом, который совсем недавно отец Сэйерс счел подходящим для своей трости. У меня возникло ощущение, что нижняя часть Брюса привлекала большое внимание восьмиклассников, хотя, конечно, не больше, чем попка Эриксона. Разница заключалась в том, что в то время, как Брэнсон был типом мальчика, которого другие мальчики любят делать жертвой, Эриксона не нужно было просить дважды.

Я вышел из котельной, рассуждая, что этим похотливым мальчикам, наверное, по-настоящему тяжело, раз приходится ходить в такое место, как котельная ради столь небольших развлечений. И даже там они были не застрахованы от появления таких людей, как я.

 

Ронни пришёл в мою комнату в футбольных шортах. Он раскраснелся от игры в спортзале. Усевшись на пол и скрестив ноги, он принялся складывать один из пазлов, которые я всегда держу у себя. Я заметил, что на нем нет трусов.

- О, это очень легко, сэр. Любой ребенок сможет сложить!

- Да? Ну, я вот смотрю на одного ребенка, который не сможет.

- О, сэр, держу пари, я соберу это за три минуты.

- Ладно. Принимаю пари. Если проиграешь, тебя отшлепают.

- Меня все равно всегда шлепают, так какая разница?

Это правда, мне всегда удавалось подарить некоторым любимым мною мальчикам несколько шлепков по их красивым круглым задам. Как оказалось, им это нравится. Я обнаружил, что большинству мальчиков нравится, когда их по-дружески шлепают. Должно быть, это вызывает у них некий сексуальный трепет.

Естественно, Ронни проиграл пари, поэтому я уложил его к себе на колени для сеанса порки. Я почувствовал его упругую задницу под тонкими шортами, когда шлепнул его через тонкую синюю ткань. Он громко запротестовал, но, конечно же, я не сильно его обидел, просто вызвал в его попке приятное покалывание. Вскоре он плюхнулся на спину, по-прежнему оставаясь у меня на коленях, и моя рука очутилась на его голом бедре. Я сжал его плоть.

- У тебя прекрасные ноги, - сказал я, проводя по ним руками.
Ответ последовал незамедлительно. Его шорты впереди превратились в небольшую синюю палатку, которая поднималась все выше и выше, пока до предела не натянула ткань. Я продолжал гладить его бедра, просовывая руку под его шорты, добираясь до его паха, но не касаясь его шеста. Затем я засунул руку под него и ощутил мягкую теплую плоть его ягодиц.

- Сэр, - мечтательно спросил Ронни, - почему вам нравится шлепать мальчиков?

- Мне нравится шлепать только некоторых мальчиков, - сказал я, ощупывая его голые яйца в тугом мешочке.

- Как насчет Томса? У него самая большая задница в общежитии, но его никогда не шлепают.

- Размер не имеет значения, - сказал я, поворачивая его боком и стягивая шорты с его гладких бедер.

- Что же тогда имеет значение?

- Форма, - сказал я, лаская его попку. - Пропорции. Подходячесть для наказания.

- Подходячесть для наказания! Это что такое?

- Это то, что у тебя есть, - сказал я, подчеркнув свое замечание хорошим шлепком. - А теперь скажи мне, Ронни, почему некоторым мальчикам нравится, когда их шлепают?

- Вы имеете в виду меня, сэр? Я не люблю, когда меня шлепают. Это больно!

- Тогда почему ты позволил мне это сделать?

- Какой у меня был выбор? Я всего лишь мальчик!

- Бедный, беззащитный маленький мальчик, которого насильно принудил грубый мужчина.

- Вы говорите так, словно это изнасилование, сэр.

- Именно! Это было бы изнасилованием, если бы ты не сдался так легко.

- Если это изнасилование, то с этим связан секс.

- Ты спрашиваешь меня или говоришь мне?

- Я не знаю.

- Конечно, в этом есть секс, - сказал я, поглаживая его сексуальную попку. - Если бы его не было, ты бы не получал такого удовольствия.

- Кто сказал, что мне это нравится?

- Я, - сказал я, щекоча его яйца. - Если бы тебе это не нравилось, ты бы упорно сопротивлялся.

- А толку? В конце концов, вы всё равно меня достанете.

- В конце концов?! Как бы мне хотелось заполучить тебя в конце.
Я похлопал его по заду.
- И однажды я сделаю это!

- Сэр?

- Не обращай внимания. Я продемонстрирую, что я имею в виду, когда у меня будет такая возможность. А пока тебе лучше подтянуть штаны и поцеловать меня на ночь. Я слышу, как мальчики поднимаются по лестнице.

Он сладко поцеловал меня в губы.

- Знаете, сэр, - сказал он, поправляя шорты, - секс очень сбивает мальчика с толку.

- Он может сбить с толку и мужчину.

- Правда, сэр?

- Да, - сказал я, пробегая руками по его ногам и снова целуя его.
- А теперь тебе лучше идти. Спокойной ночи и не играй с собой слишком долго.

Ронни поднялся с моих колен, и мы оба заметили его торчащий член под тонкими шортами.

- Видите, сэр. Вы меня очень возбудили.

- Хорошо. Встретимся в котельной после отбоя.

- Сэр? В котельной?
Его румянец сообщил мне, что он знает о котельной.

- Просто шучу. А если серьезно, то возвращайся после отбоя, если хочешь.

- Окей, сэр.

Я уложил спальню спать, читая обычную главу из молитвенника. Мне всегда нравилась часть, в которой говорилось: «О Господь, защити нас от угроз и превратностей этой ночи». Единственная превратность для мальчика, которую я мог придумать, заключалась в том, что он мог заснуть прежде, чем закончит дрочить. Я вернулся в свои апартаменты и сидел там, куря и выпивая в ожидании тихого стука Ронни.

Которого так и не случилось.

Я не стал спрашивать у Ронни, почему он не вернулся. В конце концов, это его личное дело. Не стоило торопить события. Предлогом того, что мальчики бывали у меня после отбоя, служила моя им помощь с учебой, и зачастую это действительно было так. Правда, мальчики, приходившие ко мне за помощью, также являлись мальчиками, жаждущими ласки и внимания, и я чувствовал, что это была такая же их серьезная потребность, как и необходимость получать хорошие оценки, чтобы доставить удовольствие своим родителям. Я никогда не отговаривал мальчика приходить ко мне после отбоя, даже если был уверен, что ему не требовалась помощь с домашним заданием. Я также не различал толстяков и уродов. Больше всего им нужна была привязанность, а я слишком серьезно относился к своей работе, чтобы отвергать мальчика только потому, что он физически не привлекателен. С другой стороны, как бы я ни старался быть справедливым, я не всегда мог скрыть тот факт, что одни мальчики мне нравились больше, чем другие. Это жестокий мир, и милости редко раздаются честно. Мне кажется, зачастую бывает, что мальчики, которые умны, веселы и спортивны, очень привлекательны и физически. Но не я создавал мир, и этим несчастным мальчикам, у которых не было ни таланта, ни мозгов, ни красивой внешности, просто приходилось делать все, что в их силах. Я мог предложить им сочувствие, а иногда и чай, но я не мог заставить себя полюбить их так же сильно, как других – хорошеньких.

 

Пару ночей спустя Ронни действительно постучался ко мне. Я впустил его и запер дверь. Он выглядел очень милым и уязвимым в хлопковой пижаме, которую уже перерос.

Я чувствовал себя очень возбужденным, потому что тут не было никакого притворства насчет домашней работы. Я сразу же приступил к делу. Когда он уселся рядом со мной на диван и принялся выкладывать кое-что из того, что было у него на уме - главным образом, это касалось нового бойфренда его матери, которого он не любил - я тут же принялся гладить и ласкать его, расстегивая пуговицы и снимая пижамную рубашку, водя руками по его обнаженной груди и животу. Он продолжал говорить, не сбиваясь с ритма, пока я просовывал вторую руку в ширинку, на которой не было пуговиц. Моя рука нащупала его жесткий стерженёк и его тугие маленькие яйца. После того, как он отговорился, и после моего утешения, я подарил ему долгий, глубокий поцелуй, продолжая ласкать его тело. Теперь он был очень возбужден, и прижался ко мне. Я уложил его на диван и стянул штаны с его шелковистых бедер, затем лег рядом с ним и поцеловал, поглаживая его обнаженное тело. Я целовал его шею, соски, его мягкий живот, его член. Затем я встал между его ног и взял его твердый стволик в рот, чувствуя, как он пульсирует внутри меня, лаская руками его яички и соски. Теперь он стонал и корчился подо мной. Чувствуя его приближающийся оргазм, я вынул его член изо рта, приподнял его ноги и начал пробираться языком к его дырочке.

Я никогда не применял свой язык к Ронни, и не знал, какой будет его реакция. Тем не менее, большинству мальчиков нравилось, когда ими лижут дырочку, и Ронни не оказался исключением. Он извивался, когда я вращал языком вокруг его отверстия, а когда я начал пропихивать его внутрь, он задрал ноги повыше, чтобы я мог проникнуть ещё глубже. Несколько минут я трахал его языком, пока он не задышал тяжело, задыхаясь от удовольствия; затем я снова взял его готовый к оргазму член в рот. После всего лишь нескольких засосов его тело напряглось, и я почувствовал, как мне в рот ударили быстрые, горячие струи. Потом я улёгся рядом с ним на диван, н мы еще немного поговорили. Я сказал ему, что хотел бы стать бойфрендом его матери, чтобы постоянно заниматься с ним любовью. Я продолжал гладить его по спине и ягодицам, дотягиваясь пальцем до его дырочки, рассказывая, как я бы заниматься с ним любовью каждый день после школы до возращения его матери с работы. Его отверстие всё ещё было слегка влажным от моего языка, и я засунул внутрь палец, но он сжал анус так, что я больше не пытался вытянуть его, а просто оставил его внутри, продолжая ласки и разговор. Мне очень хотелось попытаться добраться до дна этой дырочки, но я знал, что время еще не пришло. Это должно было скоро случиться, но спешить не стоило. Впереди уйма времени.

Уйма времени, за исключением того, что в эти дни я был очень занят. Например, ставил спектакль с седьмым и восьмым классами. Я выбрал «Как вам это понравится» [комедия Уильяма Шекспира]. а в роли Розалинды - ну кто ещё, кроме Эриксона? Для него было естественным играть роль девушки, которая играет роль мальчика, который притворяется девушкой!

На случай, если вы забыли пьесу, любимая девушка Орландо Розалинда маскируется под мальчика по имени Ганимед, чтобы излечить любовную тоску Орландо к Розалинде, притворившись Розалиндой. Она (или он) рассказывает Орландо, как он (я имею в виду, она) однажды вылечил другого влюбленного юношу: «Он должен был вообразить, что я - его любимая, его единственная. Я заставлял его каждый день добиваться моей благосклонности. Я разыгрывал перед ним капризную женщину, то печальную, то женственно нежную, то изменчивую, то тоскующую и влюбленную, то гордую и своенравную, то пустую и глупую.  Я играл в непостоянство, то утопая в слезах, то расплываясь в улыбках. Я, подобно детям и женщинам, предавался мимолетно каждому чувству...»

Вспомните также, что во времена Шекспира все женские роли играли мальчики, так что я был исторически прав, восстанавливая эту традицию, отсутствующую со времен Шекспира. А теперь представьте себе, если хотите, хорошенького юного Эриксона, который действительно выглядит и ведет себя, несмотря на свою мальчишескую одежду, как девочка, переодетая мальчиком. И когда он не притворялся девушкой с Орландо, он отбивался от ухаживаний Фиби, которая влюбилась в мальчика Ганимеда, не понимая, что «он» на самом деле Розалинда. Короче говоря, играл ли он мальчика или девочку, кому-то становилось не по себе, и ему это очень нравилось.

В своей роли мальчика он носил обтягивающие бриджи до колен и зеленую жилетку, которая красиво подчеркивала его мальчишеские прелести, что побудило Томми Уилсона, школьного шутника, заметить: «Знаешь, Эриксон, ты действительно очень убедительный мальчик!

Никто не должен был замечать, что из него получается убедительная девушка, когда он был одет в юбки в качестве Розалинды. Эффект оказался почти бесподобно-идеальным, и во время репетиций мальчику нравилось, когда кто-нибудь играючи хватал его за зад или щипал сиськи.

Спектакль имел ошеломляющий успех, и красота Эриксона заставила покраснеть не одного родителя мужского пола в зале. Когда он вышел на сцену, чтобы прочитать эпилог, содержащий строки «Не играй я здесь мужчину, я расцеловала бы в этом зале всех, чья борода понравилась бы мне...», зал был потрясён. Эриксон получил прозвище «Рози», которое, похоже, ему нисколько не волновало. Он ненавидел свое настоящее имя - Бьерн. Никто и никогда им не пользовался.

После спектакля главным событием было Рождество, и из-за дополнительных репетиций Рождественских служб мальчики были заняты больше, чем преподаватели. В воскресенье перед Рождеством хор исполнил «Ceremony of Carols» Бриттена с Эриксоном, Джерри Джеффрисом и Бобби Фелпсом в качестве сольных партий. Эриксон был старым мастером петь соло, и у него был звучный прекрасный голос. Джеффрис обладал сильным и приятным альтом. И это было первое выступление маленького Бобби Фелпса - он был явно ошеломлен, открывая рот, чтобы спеть перед всеми этими людьми. Звуки, которые он издавал, были хриплыми и тихими, но довольно очаровательными; и после того, как он преодолел свой страх сцены, его тоненький голосок зазвенел, как чудесный серебряный колокольчик. Вызвав дрожь, пробежавшую по моему позвоночнику. После службы я увидел, как мистер Уитерс, толстый хормейстер, обнял и поцеловал мальчика.

После рождественской службы мальчики разъехались по домам. Честно говоря, я не жалел, что они уехали. Мальчики и в самом деле могут утомить любого, и я всегда с чувством облегчения встречал каникулы. Они означали передышку от утомительной работы по исправлению документов, надзору за учебными залами, работе няней и полицейским для шестидесяти активных мальчишек. Появлялась возможность отдохнуть, почитать, съездить в Бостон и посмотреть несколько фильмов, или уехать в тёплые края. Я планировал слетать на Пуэрто-Рико, потому что у меня имелся адресок одного приятного отеля. Но простудился, а когда выздоровел, было уже поздно. Так что я остался в школе. Вскоре мне захотелось, чтобы мальчики вернулись. Я заходил в спальню, где по-прежнему сохранялся неописуемо сладкий запах двенадцатилетних мальчишек, садился на кровать одного из моих любимцев и делал вид, что глажу его. Очевидно, что со мной было что-то не то. Мне требовалось что-то сделать. Совершенно неожиданно я решил съездить в Нью-Йорк.

Побросав в сумку пижаму и тюбик KY, я поймал такси до аэропорта и запрыгнул в самолёт. Через пару часов я поселился в отеле на Таймс-сквер [В 1970-1980-х главное обиталище мальчиков-проституток на Манхэттене].

Было уже слишком поздно для прогулки - мои цыплята [прозвище мальчиков-проституток], наверное, уже легли спать - поэтому я пропустил пару стаканчиков, посмотрел поздний фильм по телевизору и погрузился в глубокий сон без сновидений.

На следующий день я оказался на улице около одиннадцати. День выдался сырой, так что хастлеры не жались по углам улицы. Я принялся проверять игровые салоны. Пока я бродил по ним, притворяясь, что никогда раньше не видел ничего более захватывающего, чем автоматы для игры в пинбол, я украдкой поглядывал туда-сюда, пытаясь угадать, что за тело прячется под тем плащом или что значит этот взгляд, - вся угрюмость этой «игры» охватила меня. Я был старым завсегдатаем Таймс-сквер и теперь думал обо всех часах, которые провел тут, глядя, надеясь, ожидая, и о тех немногих - на самом деле очень немногих - удовлетворительных экземплярах, которыми насладился, и когда вспомнились все мерзости, грязь и страх, я вдруг потерял все своё желание. Я сяду на ближайший поезд и вернусь в Бостон. Но сначала я мог бы проверить другой салон, в память о старых временах

А вот и он. Одиночка, лет тринадцати, в пальто и вязанной шапочке, темные волосы ниспадают на его большие карие глаза. Он походил на юнгу, и я понял, что именно он мне и нужен. У меня есть пунктик насчёт юнг. Я множество раз дрочил, представляя себя капитаном какого-то корабля, объезжающего нового юнгу. Войдя в эту роль сейчас, я подмигнул мальчику и кивнул, как бы говоря: «Тебя наняли, малыш, и ты знаешь, чего ожидать». Я вышел из зала, мальчик последовал за мной за угол. Нервно оглядываясь в поисках копов, что-то бормоча себе под нос и даже не глядя на мальчика, я сказал ему, где остановился, и спросил, не хочет ли он подзаработать.

- Сколько же?

- Десятку.

- Ладно.

- Не подходи слишком близко, - сказал я, направляясь в свой отель по окольному маршруту.

Мне не составило труда доставить его в отель; это такой сорт отелей. Мы с мальчиком не обменялись ни единым словом, и я даже не взглянул на него, пока мы не оказались в безопасности моей маленькой комнаты.

- Сними и пальто и подождите немного, - сказал я. - Как тебя зовут?

- Дэнни.

Я знал много Дэнни с Таймс-сквер. Один мне даже когда-то очень нравился. У этого Денни было красивое лицо, полные красные губы и хорошая кожа. Я сел на край кровати и притянул его к себе. Затем обнял за талию и пощупал его задницу. Она была хороша. Я начал его раздевать - сначала его синий свитер, затем его синюю рубашку, потом его грязную майку. Затем я расстегнул молнию на его штанах и медленно спустил их. Я его еще немного поласкал, прежде чем стянуть с него серые трусы. Большой член, но без волос. Длинный шрам от аппендикса. Глубокий пупок. Я развернул его. Приятная гладкая кожа. Великолепный зад. Пухленький. Я затащил его в постель и крепко обнял, чтобы согреть. Я крепко прижал его к себе, поглаживал его тело. Его юношеское тепло распространилось и на меня. Возможно, от него немного попахивало, но, черт возьми, это был всего лишь запах мальчика. Я поцеловал его в щеку, понюхал его волосы, погладил его задницу и подрочил его член, пока тот не стал твердым. Он просто лежал в моих объятиях, позволяя мне проделывать все это. Затем я сказал ему, чтобы он повернулся на другой бок, притянул его задницу к своему пенису и некоторое время поработал с его членом. Затем я потянулся к KY, снял колпачок и, раздвинув его ягодицы, размазал немного геля между ними, просовывая член внутрь, когда убирал палец.

- Эй! Не в зад! Я не позволяю в зад!

Вот дерьмо! Если есть одна вещь, которую я терпеть не могу - когда проститутка, после того как вы уложите его в постель, сообщает вам, что он не делает определенных вещей. Понимает ли он, за что ему собираются платить?

- Давай, Христа ради. Что, по-твоему, я имел в виду?

- Мне все равно. Я этим не занимаюсь, вот и все.

- Да ладно, в этом нет ничего страшного. Ты делал это раньше, ты сделаешь это снова. В чем проблема? На сегодня уже натрахался?

- Я этим не занимаюсь. Меня никогда не трахали в задницу, и никогда не будут.

- Я тебе не верю. В любом случае, может быть, тебе понравится. Как узнать об этом, если ты никогда не пробовал. Кроме того, у меня небольшой. У большинства джонов [на сленге - клиент] намного крупнее. И я буду входить очень медленно.

- Ничего не поделаешь. Я этим не занимаюсь, вот и все.

Есть парни, которые, столкнувшись с подобной проблемой, просто берут быка за рога или мальчика за бёдра и трахают его. Они просто опрокидывают его, забираются на него и трахают. Что ж, я никогда подобного не совершал. Во-первых, я боюсь последствий. Во-вторых, меня отталкивает, когда мальчик ведет себя таким образом. Меня это действительно бесит, особенно если я знаю, что парня уже трахали. Но не схожу с ума настолько, чтобы заниматься насилием. Так что я попросту сдался.

- Хорошо, - сказал я. - Тогда поработаешь ногами. Перевернись на живот и плотно сведи ноги.

Мальчик так и поступил, и я, вскарабкавшись на борт, и залив его красивую круглую задницу KY, с силой врезался между его широкими полупопиями. Это было неплохо, и, представив себе, что проник хотя бы в его расщелину, и думая, что я все-таки беру мальчика силой, я так возбудился, что, войдя как можно глубже и как можно сильнее, внезапно кончил, выгрузив мою горячую сперму в его щель. Некоторое время я лежал на мальчике, наслаждаясь ощущением его теплой плоти.

Наконец он спросил:
- Ты еще не кончил? - поэтому я скатился с него. Взяв полотенце, протер между бедер и ягодиц мальчика. На кровать тоже немного попало, я вытер и там. Некоторое время мы лежали голыми, разговаривали и смотрели телевизор. Я пытался выяснить, почему ему так не хотелось, чтобы его трахали, но он просто сказал, что это то, чего он никогда никому не позволит. Я уперся в каменную стену - а жаль, потому что мне очень понравилась пухлая задница мальчика.

Спустя некоторое время мы оба проголодались, поэтому я заказал в номер яичницу с ветчиной. Потом заплатил ему, выставил на улицу и принялся смотреть нудистский фильм. Там был один очень симпатичный мальчик лет тринадцати, но, конечно же, камера большую часть времени фокусировалась на его груди, и это снова заставило меня почувствовать сильное возбуждение.

Я вернулся на улицу, но все, что я увидел, было либо слишком старым, либо слишком грязным, либо связанным с бандитами. Я нашел одного очень хорошенького симпотягу, играющую в игру-стрелялку, и начал уже подступать к нему, когда подошел мужчина, очевидно, его отец. Я поспешно ретировался.

Затем я направился к зданию Управления порта. Два симпатичных экземпляра бегали по эскалатору вверх и вниз, играя в какие-то прятки. Они явно были хастлерами, но определенно не интересовались работой. Я догадался, что они уже заработали что хотели и попросту убивали время в ожидании автобуса, который отвезет их домой к мамам и папам; их карманы были полны зелени, а жопки - спермы.

Я совершил еще одну прогулку по игровым салонам, но большинство завсегдатаев разошлись. Было уже поздно. Затем, уже собираясь сдаться, я заметил, как в метро спускается белокурая голова. Я бросился к тому же входу и догнал его, когда он собирался пройти через турникет.

- Идёшь домой? - спросил я.

- Да. И что?

- Хочешь заработать?

- Я уже сделал это пару раз.

- Три - счастливое число.

- У меня мало времени.

- Я живу рядом. Это не займет много времени. Я сделаю так, чтобы это стоило твоего времени, топай за мной.
Я поднялся наверх и свернул за угол, не смея оглянуться.

Оказавшись в безопасном месте, я обернулся и рассмотрел его. Он был очень мал, не очень симпатичен, но и не так уж плох. Вспомнив свое предыдущее разочарование, я собирался объяснить ему, чего ожидаю, когда он сказал:
- Я не делаю ничего, кроме…
К моему удивлению и восторгу, он указал на свой зад! Я быстро дал понять, что это вполне приемлемо, и мы отправились в мой отель, мое сердце бешено колотилось, а колени дрожали. Это было слишком хорошо, чтобы оказаться правдой. Я никогда не встречал на Таймс-сквер парня, который настаивал бы на том, чтобы его трахали только в задницу; обычно бывало наоборот. Это была настоящая удача, и мне не терпелось увидеть, какое у него тело под тяжелым пальто. Я боялся, что только одни кости.

Оказавшись в моей комнате, он сказал мне, что его зовут Бадди, что ему одиннадцать лет - скоро двенадцать - и живет он в Бруклине. Говоря это, он снимал с себя одежду. Её было много слоев, каждый грязнее предыдущего, но, наконец, он дошел до своего рваного нижнего белья, и оно тоже вскоре соскочило. Я осмотрел свой улов. Он был очень худым, почти тщедушным, к тому же довольно грязным, и у него было красное родимое пятно на правом бедре. Короче говоря, смотреть было не на что. Но он был юн, и давал в жопу; только это и имело значение.

Обнажившись, он плюхнулся на кровать животом вниз - на свой член - широко раздвинул ноги, засунув под них руки, его тощая задница приподнялась, готовая к траху.

Я раздвинул его ягодицы и посмотрел на очко. Оно был красным и опухшим. Очевидно, он сказал правду, когда говорил о двух разах. Что ж, если он смог выдержать два траха в эту крошечную заднюю часть, он отлично справится и с третьим. Я смазал его KY, позволяя пальцу проскользнуть в его дырочку. Он не моргнул и глазом, даже не пошевелился. Я сложил подушку вдвое и сунул под него так, что его тощая задница торчала наподобие горной вершины. Когда я встал между его ног и прижал свой член к его дырке, он скрестил руки под подбородком и вздохнул от скуки. Я раздвинула его полупопия и надавил своим членом. Сопротивления не было. Я проскользнул целиком, до упора. Он слегка дернул своей задницей, будто подстраиваясь под оптимальный угол для траха.

Очевидно, в его предыдущие разы были члены гораздо больших размеров, чем у меня, потому что они, явно, открыли эти ворота и проложили путь. Всё было слишком легко. Казалось, трудно поверить, что этот крошечный зад может вместить мужской член целиком, хотя у меня есть друг, который клянется, что легче трахнуть восьмилетнего девственника, чем четырнадцатилетнего. Что-то связанное с их более слабыми мышцами сфинктера и свободно плавающими костями таза.

Я с силой врезался в упругий зад, надеясь добиться признания присутствия моего члена в его прямой кишке, но он не двигался с места. Я залез под него и нащупал его маленький член, который был лишь наполовину твердым. Затем я начал трахать его как следует. Я засовывал свой инструмент в его горячую маленькую попку, воображая, что подо мной Ронни. Я увеличил темп, врезаясь в него изо всех сил, но он продолжал лежать, скрестив руки, как будто я делал ему расслабляющий массаж спины или что-то в этом роде. Я схватил его за яйца и стал трахать ещё сильнее, чувствуя, как поднимается мой сок. Я притормозил, чтобы в полной мере насладиться оргазмом.

- Ты еще не кончил? - послышался тихий голос.

- Еще нет.

- Я должен скоро вернуться. Который сейчас час?

- Я вот-вот кончу, - сказал я, игнорируя его просьбу и возобновляя свои усилия.
На этот раз я не унимался, а ехал дальше, пока мои соки не поднялись и не хлынули в уже наполненную спермой прямую кишку трижды трахнутого паренька. Я выкачал все до последней капли, и он помог мне, выдаивая меня своими морщинистыми мышцами, когда я выходил.

Бадди встал, вытерся и начал надевать слои одежды, которые он снял всего несколько минут назад. Все прошло настолько быстро, деловито и эффектно, что вызвало ощущение трах с каким-то роботом. Тем не менее, прошло много времени с тех пор, как мой член оказывался в попке мальчика, и это оказалось намного лучше, чем все разочаровывающие маленькие игры, в которые я играл в школе. Может, это и не любовь, но, по крайней мере, хороший, грязный секс с мальчиком.

Я попрощался с Бадди, дав ему пятнадцать баксов, выселился из отеля и улетел обратно в Бостон. Я добрался до школы как раз в тот момент, когда начали возвращались мальчики, кричащие и вопящие, полные буйного веселья и хорошего настроения, помолодевшие после двух недель более или менее нормальной семейной жизни в семье. Для меня переход от Таймс-сквер, от Дэнни с Бадди и их окружения к маленькому анклаву под названием школа Св. Варнавы стал настолько резким, что я не мог определённо сказать, какой из этих миров более реален, на Таймс-сквер или этот. Возможно, ни тот, ни другой. Однако, вернувшись в школу, мне было трудно поверить в существование Бадди и Дэнни. Меня снова поглотила работа и жизнь школы, поскольку мы погрузились в долгий путь, так называемые «собачьи дни» между Рождеством и Пасхой. Я знал, что приближается время, когда я попаду в Ронни.

 

ПРОДОЛЖЕНИЕ ВОЗМОЖНО...

©1986

© COPYRIGHT 2020 ALL RIGHT RESERVED BL-LIT

 

гостевая
ссылки
обратная связь
блог