Единственное украшенье — Ветка цветов мукугэ в волосах. Голый крестьянский мальчик. Мацуо Басё. XVI век
Литература
Живопись Скульптура
Фотография
главная
Pietsch Roland - Реальный Джим Хокинс
Для чтения в полноэкранном режиме необходимо разрешить JavaScript
THE REAL JIM HAWKINS: SHIPS’ BOYS IN THE GEORGIAN NAVY
РЕАЛЬНЫЙ ДЖИМ ХОКИНС: ЮНГИ ВОЕННО-МОРСКОГО ФЛОТА ГЕОРГА III
перевод bl-lit 2020-2021

ВВЕДЕНИЕ

Я помню, словно это было вчера, как, тяжело ступая, он дотащился до
наших дверей, а его морской сундук везли за ним на тачке. Это был высокий,
сильный, грузный мужчина с темным лицом. Просмоленная косичка торчала над
воротом его засаленного синего кафтана. Руки у него были шершавые, в
каких-то рубцах, ногти черные, поломанные, а сабельный шрам на щеке -
грязновато-белого цвета, со свинцовым оттенком. Помню, как незнакомец,
посвистывая, оглядел нашу бухту и вдруг загорланил старую матросскую
песню, которую потом пел так часто:

Пятнадцать человек на сундук мертвеца.
Йо-хо-хо, и бутылка рому!

Такими были яркие воспоминания юного Джима Хокинса о его первой встрече со старым морским волком капитаном Билли Бонсом и его морским сундуком. Когда Роберт Льюис Стивенсон описывал приключения Джима Хокинса на «Острове сокровищ», он мог рассчитывать на то, что юные читатели по всей Британии разделяют увлечение Джима моряками и его мальчишескую мечту выйти в море. Тем не менее, хотя корабельный мальчик (юнга) в золотой век парусного флота стал привычным персонажем художественной литературы, до сих пор мало что известно о реальных мальчиках-мореплавателях восемнадцатого века, и это несмотря на то, что в среднем около десяти процентов команды британского военного корабля той эпохи была представлена мальчиками. Эта книга, основанная на изучении ранее неиспользованного архивного материала, призвана восполнить данный пробел в историографии. Это первая в истории книга о мальчиках Королевского флота восемнадцатого века, о слугах капитанов и офицеров или о «пороховых мартышках», которые были воспитаны в море, дабы стать опытными моряками и незаменимыми столпами Британской империи. Жизнь этих мальчиков была не менее опасной и яркой, чем приключения их знаменитого вымышленного коллеги Джима Хокинса.

Книга также стремится выйти за рамки морской истории, изучая жизни мальчиков на берегу, исследуя их социальное происхождение, их предыдущую работу и ученичество, а также их своеобразную, но удивительно знакомую молодежную субкультуру. Реальные прототипы Джима Хокинса попадали на флот не только в силу семейных традиций или по чисто экономическим причинам, но и из-за целого ряда проблем и желаний, окружавших Джима так же, как и сегодняшних подростков, - от «антиобщественного поведения» к мечтам о моряцкой жизни, полной «секса, грога и морских песен». И, наконец, в этом отчете также рассматриваются социальные и эмоциональные проблемы, с которыми мог столкнуться Джим, когда захотел жить на суше после возвращения из своих морских приключений, среди прочего также имеются размышления о возможном наследии того, что мы сегодня могли бы назвать «ребенком-солдатом».

В то время как исследование пытается охватить весь восемнадцатый век, основное внимание будет уделено середине века - эпохе, в которую Стивенсон поместил свой «Остров сокровищ», и, более того, военному времени, особенно Семилетней войне [1756 – 1763, крупный военный конфликт XVIII века, один из самых масштабных конфликтов Нового времени, который шёл как в Европе, так и за океаном: в Северной Америке, в странах Карибского бассейна, в Индии, на Филиппинах, и в котором приняли участие все европейские великие державы того времени, а также большинство средних и мелких государств Европы и даже некоторые индейские племена], поскольку именно в во время войны в Королевский флот записывалось гораздо большее количество обычных мальчиков. В центре внимания книги - мальчики с нижних палуб, а не члены привилегированных семей, которым суждено стать гардемаринами, а затем офицерами. Удобной точкой конца отчета могла бы стать отмена системы «офицер-слуга» на флоте в 1794 году, однако из-за обилия автобиографических источников начала девятнадцатого века и общего интереса к флоту Нельсона исследование было продлено до окончательного поражения Наполеона в 1815 году.

Автобиографические источники были особенно ценны для исследования в V главе увлеченностью матросской культурой, которую проявляли мальчики восемнадцатого века, а также при воссоздании боевого опыта этих мальчиков в главе VII. Подобные источники также придают существенный колорит и жизнь статистике, полученной в результате многолетних исследований в пыльных архивах, и некоторые из этих корабельных мальчиков, ставших писателями, будут сопровождать нас на протяжении всей книги. Их автобиографии все чаще переиздаются в современных изданиях или становятся доступными в Интернете, что дает читателям, не имеющим доступа к архивам, прекрасную возможность получить из первых рук описание жизни на парусном флоте. Но, поскольку моряки - известные рассказчики хороших баек, конечно же, время от времени возникают сомнения в правдивости их мемуаров, и читатели должны помнить, что мемуары обычно публиковались с каким-либо мотивом, будь то предлагаемая драматическая история или даже разоблачение жестокого обращения на флоте, и что их авторы, несомненно, образованнее среднего моряка. Кроме того, мы имеем дело с воспоминаниями детства, написанными уже во взрослом возрасте, и они не всегда могут быть точными. С другой стороны, официальные документы Военно-морского флота, хотя и были написаны в то время, зачастую оказываются в такой же степени предвзятыми или ошибочными, и к ним также следует относиться с подобным критическим подходом.

Основное внимание в книге уделяется мальчикам Королевского Военно-морского флота, но время от времени также упоминаются мальчики, изучающие морское ремесло в частном судоходстве. Это исследование предназначено как для академических, так и для обычных читателей, и, кроме того, мы также надеемся внести небольшой вклад в то, чтобы вывести военно-морскую историю из ее прежней изоляции, чтобы она могла прочно занять свое место в общей социальной и культурной истории. Несмотря на то, что моряки восемнадцатого века рассматривались как некие экзотические существа, нет никаких причин для того, чтобы морские историки сегодня были бы одинаково отделены от остальных исторических исследований, когда мореплавание и связанные с ним профессии играли важнейшую роль в экономической, социальной и культурной истории Великобритании восемнадцатого века. Из соображений доступности в этой книге максимально избегается морской и академический жаргон. Термины «корабельные мальчики» или просто «мальчики» предпочтительнее флотского термина «слуга». Одна очень веская причина для более тесной интеграции истории на море с историей на суше, как утверждается в этой книге, заключается в том, что многие британцы плавали по морю только временно, в юности и молодости, а затем устраивались работать на сушу или в прибрежном и внутреннем судоходстве. В рамках нового подхода это исследование связывает субкультуру моряков с субкультурой молодежи на суше и интерпретирует поведение моряков в свете этой молодежной субкультуры.

Что касается исторических источников, то одним из столпов, на которых основана эта книга, является архив лондонского Морского общества - благотворительной организации, которая поддерживала мальчиков, желающих поступить на Королевский флот в восемнадцатом веке и далее, а в III главе содержится краткая, но столь необходимая институциональная история первых лет существования данного Общества. Повествование начнется с введения в тему мальчиков на флоте восемнадцатого века в I главе. Глава II рассказывает о мальчиках на берегу и рассматривает возможные проблемы и обстоятельства, которые заставили их пожелать распрощаться с жизнью на суше. В III главе рассказывается история Морского общества, а IV глава описывает типичного корабельного мальчика-юнгу. В V главе исследуются мотивы, по которым корабельные мальчики попадали в море, и интерпретирует субкультуру моряков как молодёжную. VI глава рассказывает о жизни мальчиков на борту и рассматривает все возможные проблемы и удовольствия, с которыми они сталкивались, пытаясь освоиться в своей новой жизни в деревянном мире. В VII главе рассказывается о морских приключениях мальчиков, о том, как они впервые почувствовали вкус битвы, о встрече со смертью, о том, как они взрослели и становились мужчинами. В VIII главе мальчики возвращаются из моря, сталкиваясь с трудным решением: поселиться на суше или остаться в море в своем новом доме. Книга заканчивается некоторыми размышлениями об истории мальчиков-моряков, британской морской культуре и истории молодежи в целом, после чего следует очень краткое изложение основных источников и литературы.

Ни одна книга по истории не дает чисто нейтрального описания того, что происходило. Между строками она также может отражать собственную историю автора. «Остров сокровищ» захватил воображение молодых читателей не только в Великобритании, но и во всем мире; он пересек национальные рубежи и даже жесткие идеологические границы двадцатого века; в случае моего собственного детства в Западном Берлине я вырос на западногерманской телевизионной адаптации «Острова сокровищ», сопровождаемый книжным романом и пластинкой, выпущенной в коммунистической Восточной Германии - подарками от тети по ту сторону стены. Несомненно, в этой теме есть нечто большее, чем просто легкий ветерок романтики, и я надеюсь, что его небольшая часть пронесется по этим страницам. В конце концов, даже реальный Джим Хокинс пал жертвой морской романтики, как мы вскоре обнаружим.

Если есть ещё урок, который историки могут извлечь из Джима Хокинса и всех прочих моряков, то это важность рассказа хорошей истории. Итак, мы возвращаемся к Джиму Хокинсу и его рассказу об ужасном постояльце гостиницы его родителей, о поющем и рассказывающем байки старом морском волке Билли Бонсе:

В иные вечера он выпивал столько
рому с водой, что голова у него шла ходуном, и тогда он долго оставался в
трактире и распевал свои старинные, дикие, жестокие морские песни, не
обращая внимания ни на кого из присутствующих. А случалось и так, что он
приглашал всех к своему столу и требовал стаканы. Приглашенные дрожали от
испуга, а он заставлял их либо слушать его рассказы о морских
приключениях, либо подпевать ему хором. Стены нашего дома содрогались
тогда от "Йо-хо-хо, и бутылка рому", так как все посетители, боясь его
неистового гнева, старались перекричать один другого и петь как можно
громче, лишь бы капитан остался ими доволен, потому что в такие часы он
был необузданно грозен: то стучал кулаком по столу, требуя, чтобы все
замолчали; то приходил в ярость, если кто-нибудь перебивал его речь,
задавал ему какой-нибудь вопрос; то, наоборот, свирепел, если к нему
обращались с вопросами, так как, по его мнению, это доказывало, что
слушают его невнимательно.

Имея вышесказанное в виду, нам лучше уделить самое пристальное внимание следующей истории о реальной жизни Джима Хокинса.

 

ГЛАВА I
Мальчики-мореплаватели восемнадцатого века: вымысел и реальность

Сражение при Лагосе, 1759: этот год стал поворотным моментом в Семилетней войне и восхождении Королевского флота к владычеству над океанами. На борту одного из кораблей, противостоящих французскому флоту, испытал свое первое морское сражение в качестве «пороховой мартышки» Олода Эквиано [Olaudah Equiano], четырнадцатилетний корабельный мальчик из Африки:
Мое место во время сражения находилось на средней палубе, где я квартировал с другим мальчиком - я должен был подносить порох к последней пушке; и здесь я оказался свидетелем ужасной участи многих моих товарищей, которые в мгновение ока были разорваны на куски и отправлены в вечность. К счастью, я остался невредимым, хотя ядра и осколки летали вокруг меня на протяжении всего боя … Кроме того, мы были очень уязвимы для вражеских выстрелов; так как нам приходилось пересекать весь корабль, чтобы доставить порох. Поэтому я ожидал, что каждая минута окажется для меня последней, особенно когда видел, как наши моряки так часто падают вокруг меня... сначала я подумал, что будет безопаснее не бросаться за порохом сразу, пока французы не выпустят залп; а потом, когда они начнут перезаряжать. пушки Тогда я бы смог пойти и принести свой порох. Но сразу после этого я подумал, что такая осторожность бесполезна: я подбадривал себя мыслью о том, что мне отведено время не только для рождения, но и для смерти. Я мгновенно отбросил все страхи и все мысли о смерти и с готовностью исполнял свой долг.

Рассказ Олода - редкое свидетельство, сохранившееся от тысяч мальчиков, воспитываемых на борту британских военных кораблей восемнадцатого века, чтобы они могли стать моряками - основой морской империи Великобритании. Эти реальные прототипы Джима Хокинса из романа Роберта Стивенсона «Остров сокровищ» сталкивались с не меньшими опасностями, чем их знаменитый вымышленный аналог. Однако истории о подобных мальчиках с тех военных кораблей оставались до сих пор не рассказанными. Кто они такие, почему завербовались во флот и какие опасности и награды ждали их в море? Стивенсон поместил свою историю об Острове сокровищ в середину восемнадцатого века, более чем за сто лет до своего времени. Следовательно, его корабельный мальчик, юнга Джим Хокинс ушел бы в море одновременно с Олодом Эквиано. С тех пор, как «Остров сокровищ» был впервые опубликован в виде книги в 1883 году, поколения молодых читателей выросли на приключениях Джима Хокинса - благодаря самой книге, а также благодаря бесчисленным адаптациям для радио, сцены, телевидения и кино, в Великобритании и во всем мире. История о мальчике в море, путешествующем по экзотическим местам и совершающем героические поступки во взрослом мире, задела читателей за живое.

Бобби Дрисколл в роли Джима Хокинса в фильме «Остров сокровищ» (1950, США)
Бобби Дрисколл в роли Джима Хокинса в фильме «Остров сокровищ» (1950, США)

комикс «Остров сокровищ» по мотивам фильма У. Диснея от Dell Comics
комикс «Остров сокровищ» по мотивам фильма У. Диснея от Dell Comics

Многие авторы следовали теме Стивенсона о корабельном мальчике на парусном флоте. Но Стивенсон не был первым, кто рассказал историю о мальчиках в море; были и другие, кто до него специализировался в этом жанре. Ранее него, в девятнадцатом веке капитан Фредерик Марриэт (captain Frederick Marryat, 1792-1848) обрёл широкую аудиторию благодаря своим рассказам о Питере Симпле (Peter Simple, 1834), мичмане Иси (Mr Midshipman Easy, 1836) и Пирате (The Pirate, 1836). Для историков Марриэт интересен прежде всего тем, еще мальчиком ходил в море и служил мичманом у лорда Кокрейна во время войны с Наполеоном. Несколько других офицеров времен Марриэта также опубликовали рассказы о флоте Нельсона, возможно, ощущая себя последними свидетелями «великой войны» и золотых дней парусного флота; однако ни одна из этих историй не достигла известности Марриэта. «Питер Симпл» когда-то был самым читаемым из его романов, но сегодня самой известной и часто переиздаваемой история детства на море - это история Мичмана Иси.

Приключения мичмана Джека Иси и комичные столкновения, которые переживает Джек, когда его юношеские идеалы о равенстве людей сталкиваются с реальностью военно-морской жизни, являются сокровищем для всех, кому интересно узнать, каково было достичь совершеннолетия на флоте Нельсона. Хотя к приключениям Джека Иси следует относиться с изрядной долей скепсиса, герой Марриэта гораздо ближе подводит нас к реальностям детства в море, чем фантастическая история охоты Джима Хокинса за сокровищами. Если всю морскую фантастику действительно можно разделить всего на два класса: «байки Королевского флота» и «романы о необитаемых островах», то Марриэт так же прочно обосновался в первом, как «Остров сокровищ» во втором. В отличие от «Острова сокровищ» «Мичман Иси» был также нацелен и на более зрелую аудиторию. Тем не менее, большим изъяном для целей нашей истории является то, что Джек Иси - привилегированный сын джентльмена: он поступает на флот с перспективой стать офицером, а не обычным моряком, и снова мы мало что узнаём о многочисленных мальчиках с нижних палуб, которые воспитывали, чтобы они становились способными моряками.

Во второй половине девятнадцатого века, на фоне бума приключенческих рассказов, издаваемых для мальчиков, корабельные мальчики зарекомендовали себя в качестве постоянного персонажа художественной литературы. Незадолго до того, как Стивенсон написал «Остров сокровищ», Уильям Х. Дж. Кингстон (William H G Kingston, 1814-1880) и Роберт Майкл Баллантайн (Robert Michael Ballantyne, 1825-1894) захватили воображение юных читателей своими рассказами о мальчиках-мореплавателях. Как и Марриэт, книги Кингстона, такие как «От пороховой мартышки до адмирала» (1870) или «Три гардемарина» (1873), были «байками Королевского флота» и пытались приблизиться к реальностям жизни мальчишек на флоте. Однако вместо зрелой иронии Марриэта книги Кингстона являлись юношескими приключенческими рассказами. Поскольку парусный флот, плавания моряков и неизведанные экзотические земли исчезли с приходом паровой энергии, индустриализации и повседневной морской службы в униформе, отныне началось излияние вымышленной и (псевдо) автобиографической литературы, романтизирующей дни парусного флота. «Коралловый остров» Роберта Баллантайна (1857), повествующий о приключениях трех потерпевших кораблекрушение мальчиков, оказавшихся на необитаемом полинезийском острове, попал бы в категорию «романов о необитаемых островах» и, как утверждается, оказал наибольшее влияние на творчество Стивенсона. Стивенсон упоминает как Баллантайна, так и Кингстона в своем стихотворении «колеблющемуся покупателю», которое предваряет «Остров сокровищ».

Стивенсон ссылается в этом стихотворении также на третьего, более старого автора: Джеймса Фенимора Купера (James Fenimore Cooper, 1789–1851). Купер служил в Военно-Морском флоте США в качестве мичмана в то же время, когда Фредерик Марриэт поступил в Королевский флот. И, хотя Купер не специализировался на романах о мальчиках в море, он был одним из авторов, превративших морские рассказы в популярный литературный жанр в США. Гардемарин, ставший писателем, Купер, таким образом, заложил основу на американском читательском рынке для первого юнги, ставшего автором: Германа Мелвилла (Herman Melville, 1819–1891), автора классического китобойного приключения «Афоби Дик» (1851), а также «Редбум» (1849), романа, основанного на его собственном опыте юнги. Как и Джек Иси Марриэта, юный герой Мелвилла в «Редбуме» прежде всего должен преодолеть культурный шок от столкновения с суровой компанией, которую можно найти в море. А несколько лет спустя то же самое происходит и с юнгой из романа Джека Лондона (Jack London, 1876–1916) «Морской волк» (1904) - это все истории о мальчиках и юношах, достигших совершеннолетия в море.

В двадцатом и двадцать первом веках тема корабельных мальчиков-юнг была продолжена, среди прочего, в «Джеке Холбоме» (1964) Леона Гарфилда [Leon Garfield], а также в серии романов под одним и тем же названием «Пороховая мартышка», написанных разными авторами детских и юношеских произведений исторической фантастики: Джорджа Манвилла Фенна (George Manville Fenn, 1904), Морин Райланс (Maureen Rylance, 1999), Джорджа Дж. Гэллоуэя (George J. Galloway, 2001) и первой книгой в серии приключений юнги Сэма Уитчелла (2005) Пола Доусвелла [Paul Dowswell]. «Безбилетный пассажир» (2000) Карен Хессе [Karen Hesse] представляет собой вымышленный дневник, основанный на реальной жизни корабельного мальчика Николаса Янга, который плавал на «Индеворе» Джеймса Кука. О мальчиках, которым суждено было стать офицерами, рассказывалось в приквеле к сериалу «Гардемарин Хомблауэр» (1950) основанному на произведениях Ц.С. Форестера (C S Forester, 1899-1966), который использовал название книги Марриэта, нацеливаясь на взрослых читателей и энтузиастов флота. В комиксах и мультфильмах появились другие знаменитые корабельные мальчишки, такие как юнга Том в «Приключениях капитана Пагуоша» (впервые транслировался на BBC в 1957 году), причем мальчик Том, казалось, был единственным членом экипажа на борту, действительно способным управлять кораблём.

Mailin Daniel - The Death of Nelson (Смерть Нельсона), 1859-1864
Mailin Daniel - The Death of Nelson (Смерть Нельсона), 1859-1864

Mailin Daniel - The Death of Nelson, 1859-1864 деталь картины - «Пороховая мартышка»
Mailin Daniel - The Death of Nelson, 1859-1864 деталь картины - «Пороховая мартышка»

В то время как обычный корабельный мальчик стал любимым персонажем среди авторов детской фантастики, историки до сих пор пренебрегают им. Мальчики, которым суждено было стать гардемаринами и офицерами, привлекали к себе некоторое внимание, однако те, кто происходил из более скромных слоев общества и не стремится к карьере офицера, до сих пор остаются совершенно неизвестными. Скудность исследований частично объясняется отсутствием исходного материала: записи восемнадцатого века, рассказывающие нам о мальчиках на борту, готовящихся стать обычными моряками, очень скудны. До 1790-х годов документы Королевского военно-морского флота относились к мальчикам довольно безразлично, записанная информация о детях часто была отрывочной и требовала много времени для сбора и интерпретации. Одним из благодарных исключений является архив лондонского Морского общества - частной благотворительной организации - которая снаряжала тысячи мальчиков для Королевского военно-морского флота, а позже и для службы в торговом флоте. Исторические записи Общества о корабельных мальчиках дают уникальное представление о природе настоящего Джима Хокинса.

На кораблях всегда присутствовали мальчики. Испанский флот семнадцатого века имел своих pajes, средневековая немецкая Ганза - своих Jungen, а британское общество восемнадцатого века не отличалось от многих других обществ, считая, что карьера матроса должна начинаться с детства, иначе он никогда не сможет стать настоящим моряком. Основатель Морского общества и филантроп Джонас Хэнуэй (Jonas Hanway, 1712-1786) считал, что «вне всякого противоречия, те, кто с самого раннего возраста приучен к морю, обычно становятся самыми способными моряками», и что, «будучи приученными к невзгодам, они не только становятся более деятельными и бесстрашными, но также могут переносить длительные путешествия, зимние круизы и смену климата». Моряков зачастую описывали как странно отличающуюся обособленную группу людей с отдельной культурой, что затрудняло проникновение посторонних в их сообщество. Многие сухопутные люди не смогли адаптироваться к этому чужому миру, когда они пытались начать свою жизнь на море. Чтобы удовлетворить глобальные политические и экономические амбиции Великобритании, весьма зависящие от ее кораблей и моряков, было жизненно необходимо растить эту особую породу моряков в достаточном количестве и с самого раннего возраста. На протяжении всей истории великих флотов нехватка квалифицированных кадров во время войны всегда была гораздо большей головной болью, чем нехватка кораблей - в этом отношении британский флот восемнадцатого века при заполнении своих кораблей боролся с теми же проблемами, что и древнегреческий, и испанский и голландский флоты шестнадцатого века.

Существует предположение, что мореплавание было в значительной степени наследственным ремеслом, и большинство мальчиков отправлялись в море просто потому, что их отцы зарабатывали на жизнь таким способом. Однако это предположение никогда не было подтверждено всесторонним исследованием, и позже мы увидим, что во время войны огромное количество мальчиков и юношей из самых разных слоев общества, совершенно не имеющих никаких связей с морем, проторили свой путь во флот. В Королевском флоте «сухопутные мальчики» временами даже превосходили численностью сыновей моряков и мальчиков из прибрежных общин. Кроме того, мы также увидим, как на протяжении восемнадцатого века разрабатывались различные государственные и частные схемы, чтобы побудить как можно больше мальчиков из семей, не связанных с мореплаванием, отправиться в море. Следовательно, Джим Хокинс, который знал море только по рассказам гостей и пьяниц в трактире своих родителей, не особо отличался от большинства корабельных мальчиков Королевского флота.

Мальчики на кораблях Военно-Морского Флота были важным компонентом будущего пополнения квалифицированных моряков, за нескольких лет службы превращаясь в способных моряков. Однако во флоте восемнадцатого века не было постоянной службы; матросы нанимались, когда это было необходимо, и многие из этих недавно обученных мальчиков, вероятно, продолжали работать в торговом флоте или занимались ремеслом, связанным с морем. Тем не менее, они всегда были готовы послужить, когда война резко увеличивала потребность флота в людях. Мальчики фигурировали в судовых книгах в качестве слуг капитана или офицеров, независимо от их социального происхождения и независимо от того, стремились ли они сделать карьеру офицера или просто стать способными моряками. Хотя в своей жизни и обучении эти две группы сильно различались, официальные классовые различия были внесены во флотские судовые книги только в конце [XVIII] века. Мальчиков не просто так называли слугами, они, безусловно, зачастую призывались своим офицером для выполнения обязанностей в качестве личных (!) слуг (с этого момента под термином «офицер» будут подразумеваться как капитаны, так и офицеры). И все же, несмотря на подобную должность, главной целью мальчиков было не прислуживать кому-то, а быть «моряком-стажером». Адмиралтейство желало, чтобы эти должности являлись этакой «подготовительной школой» военно-морского флота.

Rowlandson Thomas - Cabin-boy (Юнга), 1799
Rowlandson Thomas - Cabin-boy (Юнга), 1799

Тринадцать - официальный минимальный возраст для слуги, за исключением сыновей офицеров, которым разрешалось быть одиннадцатилетними - «Слишком юны», - пробормотал однажды Горацио Нельсон в разговоре, не вдаваясь в подробности, но, вероятно, вспоминая то время, когда ему пришлось попрощаться с семьей и домом, и он вступил на военный корабль нежным двенадцатилетним мальчиком. Молодым людям, в возрасте от восемнадцати до двадцати лет, обычно разрешалось не выполнять роль слуги, а поступать на флот в качестве нанятого сухопутного. По правилам флота каждому капитану разрешалось иметь четырех слуг на каждые сто человек экипажа корабля. Лейтенантам, штурманам, казначеям, хирургам, поварам и капелланам разрешалось иметь по одному слуге, если в экипаж входило не менее шестидесяти моряков. Боцманам, артиллеристам и плотникам также разрешалось иметь одного слугу на экипаж численностью до шестидесяти человек, и двух, если численность экипажа корабля достигала ста. Адмирал, в зависимости от его звания, имел право иметь от десяти до шестнадцати слуг.

За каждого из своих слуг офицер получал чистое месячное жалование обычного моряка, при этом ему приходилось тратить только пятую часть этой суммы на мальчика: его одежду, предметы первой необходимости или карманные деньги. Однако утверждение, что офицер прикарманивал жалованье мальчика, как это часто преподносится в литературе, несколько неверно: жалование обычного моряка имело отношение не к вознаграждению мальчика за его работу, а было скорее средством поощрения офицеров брать мальчиков на борт (!). Предоставляя таким образом материальный стимул каждому отдельному офицеру нанимать и присматривать за одним или несколькими мальчиками, Военно-Морской Флот надеялся обеспечить себе достаточное количество молодых людей для выхода в море. Однако в поисках своих мальчиков офицеры почти не получили помощи от флота. Не существовало какого-либо централизованно-скоординированного найма и никогда не предлагалось вознаграждений за привлечение мальчиков на флотскую службу. И, несмотря на то, что подобное часто встречается в романах, маловероятно, что офицеру было бы позволено, чтобы его рекрутская команда [press gang - команда для принудительного привлечения на службу на флот, как правило, в рейдах по портовым тавернам] хватала мальчишек, которые никогда не были в море - мальчишки до восемнадцати лет без опыта работы в море не являлись законной целью для рекрутирования.

В соответствии с военно-морскими квотами на слуг, от пяти до десяти процентов экипажа военного корабля восемнадцатого века были слугами, что являлось удивительно большой долей. Тем не менее, если бы нам разрешили вернуться в восемнадцатый век и самим набрать несколько экипажей, мы, вероятно, были бы удивлены, обнаружив, что на кораблях присутствует еще больше людей, которых мы сочли бы мальчиками: обнаружили бы юных новобранцев, оцениваемых как мужчин в судовых книгах, из-за того, что у некоторых уже имелся значительный опыт работы в море, или, из-за предпочтительного отношения (!); другие же оценивались в качестве мужчин просто потому, что не было другой подходящей должности. Кроме того, в мирное время мы также могли встретить странного ученика офицера, такого как артиллерист, боцман или плотник. Наряду с ними можно было иногда отыскать среди членов экипажа несовершеннолетнего сына офицера, не включённого в боевое расписание корабля из-за возрастных норм флота. Например, Николас Янг - мальчик, первым заметивший Новую Зеландию в путешествии Джеймса Кука, впервые появился в боевом расписании «Индевора» только тогда, когда он заменил умершего на Отахейти (Таити) моряка. Таким образом, на среднем корабле Военно-морского флота был замечательно большой процент мальчиков. Имея это в виду, мы можем понять изумление испанских моряков золотого галеона Nuestra Seflora Je Covadonga, захваченного во время кругосветного путешествия коммодора Джорджа Энсона [George Anson] в 1743 году: когда они поднялись на борт «Центуриона» в качестве пленных и впервые с близкого расстояния увидели сильно поредевший к тому времени экипаж, то закричали от злости из-за того, что их победила кучка мальчишек.

И все же в учебной схеме Королевского флота были свои недостатки. В мирное время большинство должностей прислуги занимали сыновья офицеров и или выходцы из обеспеченных семей, которым суждено было сделать офицерскую карьеру. И только во время войны, когда количество прислуги увеличивалось с увеличением количества нанятых членов экипажа, открывалось больше возможностей для мальчики более скромного происхождения. Во время Семилетней войны Морское общество подсчитало, что в то время в Королевском флоте насчитывалось около 4500 должностей слуг, из которых только около тысячи были заняты сыновьями джентльменов и других «уважаемых лиц» Однако Общество жаловалось, что, возможно, до четверти должностей слуг оставались вакантными, несмотря на финансовое стимулирование офицеров. Хуже того, не желая терять свою прибавку к жалованию, некоторые капитаны из тех, кто не смог найти или заменить слугу, нанимали на эту должность военнопленного или выжившего после кораблекрушения моряка с торгового судна. Другие зачисляли на эту службу своих личных рабов в качестве слуг, как это было в случае с Эквиано.

Иногда юноши, которые уже легко могли стать обычными моряками или нанятыми сухопутными, должны были оставаться слугами до тех пор, пока не находили себе замену. Во всех таких случаях первоначальная идея должности слуги как моряка-стажера для подготовки новых моряков не принималась во внимание. Некоторые капитаны даже изобретали виртуального слугу в судовых книгах. У такого «призрачного слуги» имелся бонус - родственник капитана, изучающий навигацию на суше, получал фальсифицированную историю мореплавания и, таким образом, мог сократить шестилетний срок службы в море, необходимый для получения чина лейтенанта. Джеймс Кук был среди виновных в совершении подобного мошенничества. По иронии судьбы, Лорд Поулетт [Lord Powlett], инициировавший схему вербовки мальчиков, предложенную членом Морского общества Джоном Филдингом (John Fielding, 1721-1780), был также однажды пойман на том, что записал в слуги своего сына и сына своего первого лейтенанта, причем оба мальчика не находились на борту корабля. Морское общество, прознав об этом обмане, предложило должностным лицам в портах приписки проверить, действительно ли на борту присутствуют все те слуги, за которых офицеры просили выплатить им жалование.

В защиту офицеров Военно-Морского Флота следует сказать, что даже с помощью частных организаций, таких как Морское общество, иногда было очень трудно заполнить все должности слуг, особенно когда корабли находились за пределами Англии и не имели возможности заменить умерших или получивших повышение слуг. В конце XVIII века флот, наконец, начал действовать и в 1794 году полностью отменил модель «офицер-слуга». Вместо этого были введены категории мальчиков первого, второго и третьего класса. С этих пор мальчики стали получать жалование от флота, а не выплаты от своего офицера. Офицеры, в свою очередь, получали денежную компенсацию за потерю надбавки к жалованию. После чего стало очевидным классовое различие: мальчики первого класса должны были состоять из «молодых джентльменов» или «добровольцев», в возрасте от одиннадцати лет и нацеленных на офицерскую карьеру. Мальчики второго и третьего класса предназначались для нижних палуб. Мальчикам второго класса должно было быть от пятнадцати до семнадцати лет и от них уже требовалось несение вахты с моряками, а мальчиками третьего класса являлись новички в возрасте от тринадцати до пятнадцати лет. Мальчикам первого класса платили 6 фунтов стерлингов в год, мальчикам второго класса - 5 фунтов стерлингов, а мальчикам третьего класса - 4 фунта стерлингов, что примерно вдвое превышает сумму, которую они ранее в среднем получали в качестве пособия от своих офицеров. Заработная плата мальчиков даже выросла на 3 фунта стерлингов за каждый класс в 1806 году, в годы банковских ограничений и инфляционного бумажного фунта. Единственным недостатком новой системы было то, что на кораблях ВМФ теперь было меньше мест для мальчиков, дабы компенсировать возросшие расходы.

Почему флот так медленно совершенствовал свою систему подготовки? Отсутствие непрерывной службы, введенной только в 1853 году, могло являться основной причиной, поскольку это делало проблему менее актуальной. Никогда не планировалось оставлять всех только что обученных мальчиков на морской службе на всю жизнь. И существовала огромная разница между низкой потребностью в рабочей силе на флоте в мирное время, диктуемой ограниченностью государственных финансов, и высокой потребностью в военное время. Таким образом, любые мальчики, прошедшие обучение на флоте, могли быть переманены более высокооплачиваемую службу на торговых судах, а большинство из них в любом случае пришлось бы уволить по причине окончания войны. Таким образом, казалось более рентабельным позволить частному судоходству заниматься «подготовкой», а затем при необходимости забирать оттуда обученных моряков, если не с обещанием вознаграждения и призовых денег, то принудительно, при помощи рекрутских команд.

В частном судоходстве мальчики начинали свою карьеру мореплавателей так же, как и в любом другом ремесле на суше, то есть в качестве учеников-подмастерьев, или наёмных слуг. Их обучение начиналось где-то в возрасте от двенадцати до шестнадцати лет. Ученичество было бы правильным путем в профессию, но оно ни в коем случае не являлось обязательным, и большая часть этих мальчиков, возможно, даже большинство, начинало свою карьеру моряка в качестве наемных слуг или вместо этого, юнг или корабельных мальчиков; как и в большинстве наземных профессий, качество ученичества сильно варьировалось от личных взаимоотношений мастера с учеником, а также от премии за ученичество, выплачиваемой за мальчика его родителями или спонсорами. Премии варьировались от почти 100 фунтов стерлингов, когда мальчиков быстро обучали, чтобы они становились мастерами или партнёрами, и до, как правило, 10-20, или 5 фунтов стерлингов и даже меньше, выплачиваемых за бедных учеников, за которых платил приход. Чем ниже была премия, тем больше существовала вероятность того, что мальчика будут использовать в качестве дешевого рабочего без какого-либо обучения. Точно так же, как и в наземных профессиях, выплата жалования ожидалась только при хорошем ученичестве и в последние годы обычно семилетней службы, при этом жалование, как правило, повышалось с возрастом службы.

Мальчики, не имевшие хороших семейных связей или родителей, которые могли выплатить приличную премию, обладали низкими ожиданиями относительно обучения, которое они получат в качестве учеников-подмастерьев торгового флота. Многим казалось более удобным вообще отказаться от ученичества и вместо этого наняться в качестве оплачиваемого слуги, корабельного мальчика-юнги (ship’s boy) или личного слуги (cabin boy), чтобы - после нескольких неоплачиваемых путешествий - получать ежемесячное жалование. Корабельные же мастера, наняв слугу или мальчику вместо ученика-подмастерья, имели преимущество в том, что давали меньше обязательств — например, не гарантировали постоянной работы после рейса или в течение зимних месяцев. Только во время войны, когда использовались рекрутские команды, ученик был явно более желанным вариантом для капитана торгового судна, поскольку тот мог получить трехлетнюю защиту от принуждения к морской службе молодых членов своего экипажа. Соответственно, во время войны количество учеников в торговом мореплавании достигало наивысшей точки. Во время Семилетней войны ежегодно выдавалось от трех до четырех тысяч таких охранных грамот для учеников. В то же время флот принимал примерно одну или две тысячи новых слуг ежегодно. Кроме того, по-прежнему имелось большое, хотя и неизвестное количество молодых людей, каждый год нанимавшихся в качестве слуг или мальчиков; в общем, можно предположить, что во время войны каждый год большое число британских мальчиков решало выходить в море, по крайней мере временно. Однако трудно определить значимый процент от общего числа примерно 250 000 мальчиков Великобритании в возрасте от тринадцати до пятнадцати лет, поскольку возраст, в котором эти мальчики впервые вышли в море, сильно варьировался, как и годы службы, и ежегодная потребность в них.

Тем не менее, торговое судоходство и Королевский флот вместе по-прежнему не могли обучить достаточного количества мальчиков-матросов, дабы избежать опасной нехватки квалифицированных моряков, с которой Военной-морской флот сталкивался в начале военных действий. Таким образом, на протяжении восемнадцатого века различные государственные, а также частные лица предпринимали различные попытки привлечь как можно больше мальчиков и юношей к мореплаванию. С ростом потребности флота в живой силе в условиях конфликта, подобного Семилетней войне, с 10 000 до более чем 80 000 человек, и постоянной необходимостью восполнять потери из-за смертей, болезней и дезертирства, задача вербовки казалась довольно безнадежной. В целом, за пределами военно-морского флота имелось от 35 000 до 80 000 моряков (от одного до двух процентов всего мужского населения), которых можно было привлечь или принудить к военно-морской службе. Задача вербовки моряков усложнялась тем, что во время войны резко возростало жалованье на торговой службе, а также спрос на матросов со стороны каперов. Более того, многие моряки, беспокоясь о своей безопасности, переезжали вглубь страны или остались за границей, чтобы избежать столкновений с рекрутскими командами и войной. У Военно-морского флота не было возможности укомплектовать все свои корабли без какого-либо принуждения.

Много было написано о безжалостных рекрутских командах военно-морского флота, об этих «никчемных шайках похитителей тел», как заклеймил их матрос Джек Настифэйс [Jack Nastyface] в своих мемуарах о жизни во флоте Нельсона. Они бродили по портовым городам и совершали набеги на торговые суда, имея право на похищение любого моряка - в одно мгновение они могли оторвать его от работы, семьи и дома, отправляя его на неопределенный срок службы в море. Тем не менее, подобная принудительная вербовка была нацелена, главным образом, на моряков, а не на сухопутных людей или неопытных мальчиков. Надо признать, что определение моряка рекрутскими командами иногда трактовалось довольно широко. Для Военно-морского флота принудительная вербовка являлась неизбежным злом. Капитанам она не нравилось, так как наполняла их корабли подневольными рекрутами, которые по понятным причинам были недовольны тем, что их принудительно завербовали и что им придётся довольствоваться обычным жалованием моряка Военно-морского флота. В отличие от более справедливого призыва, принудительная вербовка являлась совершенно дискриминационной. Только общая военно-морская служба для всех моряков или даже национальная военно-морская служба, включающая и не моряков тоже, могла бы избежать несправедливостей, однако все попытки создать подобные схемы провалились. Флотские рекрутские команды были настолько непопулярны, что иногда сталкивались с жестокими сопротивление всей общины, отказывающейся отпускать своих моряков, или всей команды торгового судна при попытках взойти на его борт. В 1760 году, например, несколько сотен человек, вооруженных в том числе и огнестрельным оружием, «бесчеловечно обошлись» (по словам секретаря Адмиралтейства) с рекрутской командой в Гриноке, вывели из строя лодки Королевского флота и бросили лейтенанта и его рекрутскую команду в тюрьму. Военно-морской флот просил приходские власти помочь в вербовке, предлагая вознаграждения. Тем не менее, несмотря на это, рекрутским командам иногда препятствовали даже судьи. Которые были заинтересованы в процветании своей общины, а также зачастую оказывались под влиянием взяток или физических угроз.

Children's Games: The Press Gang (Детские игры: рекрутская команда), 1780
Children's Games: The Press Gang (Детские игры: рекрутская команда), 1780

Судьи и приходские власти оказывались гораздо более сговорчивыми, когда дело доходило до отправки на флот нежелательных членов общины, что и предоставляло возможность направлять побольше мальчиков и молодых людей на морскую службу. В начале восемнадцатого века, во время правления королевы Анны, были приняты законы, разрешающие и поощряющие судей, церковных старост, надзирателей за бедными, мировых судей, мэров, олдерменов и судебных приставов передавать в ученичество на морские суда мальчиков, которых поддерживал приход. Кроме того, хозяевам-торговцам, изо всех сил пытавшихся позаботиться о своих учениках, спонсируемых приходом, также разрешалось отдавать своих мальчиков в морское ученичество; приход платил за этих мальчиков плату за обучение. В том же законе капитанам судов было приказано брать в ученики одного или нескольких мальчиков из прихода, в зависимости от тоннажа их судов: один мальчик на первые тридцать - пятьдесят тонн, ещё один на следующие пятьдесят, и еще один на каждые последующие сто тонн. Не подчиняющимся хозяевам, нарушившим этот закон, грозил штраф в десять фунтов. Хотя эти законы касались обучения бедных мальчиков на торговых судах или других предприятиях, связанных с морем, а не на Королевском флоте, за ними стояла мысль, что после своего обучения эти молодые люди будут иметь подготовку для службы в Королевском флоте во время войны. Историк Питер Эрл считает, что после введения в действие актов королевы Анны, возможно, тысячи бедных мальчиков поступили на обучение на частные морские суда. Однако к середине XVIII века эти акты стали широко игнорироваться приходскими чиновниками и капитанами судов.

Интересный аспект этих актов, который нам сегодня неясен, - насколько сильно можно было принудить мальчика, чтобы заставить принять участие в подобной схеме. Зачастую трудно определить, воспринимал ли мальчик отправку в море в качестве благотворительного жеста и шанса на лучшую жизнь, или как наказание и средство удаления его от общества. Благотворительность и (предупредительные) дисциплинарные меры накладывались друг на друга, и на протяжении всей книги нам придется возвращаться к подозрению, что корабли Его (Её) Величества иногда использовались в качестве «плавучих работных домов». Однако дискуссия ни в коем случае не ограничивается мореплаванием, поскольку приходские власти имели право предписать любому мальчику, полагающемуся на поддержку прихода, обязательное ученичество любого рода на суше. И такие планы не ограничивались Великобританией: например, в начале XVII века в Испании были созданы частные семинарии для обучения сирот в качестве моряков, а испанский король ввел систему, по которой нищих и сирот в возрасте от двенадцати до шестнадцати лет собирали, одевали и передавали капитанами и ремесленникам на корабли. Однако подобные программы часто терпели неудачу, потому что мальчики не обладали достаточной мотивацией или даже совершали правонарушения. В Великобритании попечители знаменитого лондонского приюта для сирот, основанного в 1739 году, считали, что их воспитанникам нужно «плавать». Морское ремесло часто использовалось в качестве угрозы для подкидышей, становившихся проблемными подмастерьями, утверждающей, если они не улучшат свое поведение, то их отправят в море. Почти столетие спустя Чарльз Диккенс описал подобные угрозы из уст попечителей работного дома в отношении сироты Оливера Твиста: если он не станет хорошим подмастерьем, то его отправят в море.

Другие учреждения, пытающиеся отправить бедных мальчиков в море, обладали более позитивным подходом и явно были созданы только для того, чтобы поддержать нужную мотивацию: например, Общество Степни, основанное в Лондоне в 1674 году, которое предоставляло обучение морским ремеслам бедным мальчикам из Степни. Ещё одни учреждения сосредоточились на образовании мальчиков: некоторые из благотворительных школ, созданных во время школьного бума первой четверти XVIII века, обучали своих мальчиков навыкам мореплавания. Существовали и специализированные школы, такие как Christ's Hospital School и Royal Hospital School, входившие в состав дома престарелых в Гринвиче, и предназначавшиеся для подготовки бедных мальчиков к морской службе, в частности, сыновей умерших или нетрудоспособных моряков. Однако, кажется, что эти специализированные школы, в конечном итоге, привлекали мальчиков из не столь уж бедных семей, поскольку для того, чтобы учиться там, требовался не только отец-моряк, но и необходимое свободное время, навыки чтения, а иногда и дорогостоящее оборудование, поскольку мальчиков готовили для довольно высоких должностей на борту корабля.

Законы королевы Анны, поощряющие морское ученичество, также предоставляли местным властям право принуждать к работе на флоте любых мальчиков и мужчин, которых считали мелкими преступниками, жуликами или «развратными и скандальными» слугами (!), закоренелыми попрошайками и бродягами, в том числе и бродячих актеров незаконных представлений, жонглеров и других уличных артистов, а Закон о бродяжничестве 1744 года вновь подчеркнул это право. Эти действия не были направлены против настоящих преступников, а скорее являлись мерой предосторожности против мальчиков и юношей, которые, по всей видимости, могли оказаться завербованными преступными группировками, не вмешайся приход. Однако подобные рекруты регулярно отвергались капитанами; возможно, те понимали, что не нуждаются в уличных артистах и дебоширах на борту своих кораблей, и им точно не нужны рекруты, которые являются простыми мальчишками. Им были нужны моряки. Другая сторона этой истории заключается в том, что офицеры флота зачастую отвергали этих кандидатов по физическим причинам, поскольку судьи присылали больных и калек - несчастных людей, физически неспособных прокормить себя, по причине того, что приход стремился избавиться от них. В конце века в 1795 году Законы о квотах в 17% усугубили проблему. Идея этих актов заключалась в том, что каждое графство и порт должны были предоставлять определенное количество новобранцев - теоретически разумная мера для равномерного распределения бремени военно-морской службы и набора подходящих кадров для наземных войск, но, к сожалению, это еще больше поощряло практику попыток послать на флот нежелательных людей, считавшихся обузой для общины.

Некоторые судьи пытались отправить на флот настоящих преступников: либо обвиняемых, но еще не осужденных, либо уже осужденных, в качестве условия помилования. Принадлежащих к первой группе иногда трудно обнаружить в источниках, и мы вернемся к этой проблеме, когда будем обсуждать мотивацию корабельных мальчиков. Во время войны флот из принципиальных соображений не возражал против вербовки осужденных, если они были моряками и проявляли заинтересованность. Во времена крайней нехватки кадров флот даже отправлял своих офицеров в вояжи по тюрьмам, чтобы узнать, могут ли те освободить моряков, выплатив их долги или предоставив юридическую помощь.
Вопреки часто цитируемому саркастическому замечанию лексикографа Сэмюэля Джонсона (Samuel Johnson, 1709-1789), что тюрьма предпочтительнее нахождения на борту одного из кораблей Его Величества, потому что там, по крайней мере, невозможно утонуть, заключенные всё же предпочитали морскую службу. Завербованные заключенные были в основном моряками, попавшими в тюрьму за неоплаченные долги, что неудивительно, поскольку, помимо должников, большинство других преступников в восемнадцатом веке находились в тюрьме только короткое время до суда, после которого их либо оправдывали, либо вешали, либо ссылали на каторгу, либо пороли или клеймили. Среди завербованных осужденных имелось множество контрабандистов, причем контрабанда являлась обычным преступлением в сообществах моряков. В некоторых редких случаях можно было встретить осужденных пиратов, приговоренных к смертной казни, и получивших помилование Его Величества при условии поступления на Королевский флот. Однако по отношению к общему количеству моряков, нанятых на флот, количество таких заключенных матросов было невелико.

Использование осуждённых для восполнения недостающих членов экипажа на борту, безусловно, имеет давнюю традицию в европейской истории. Она была намного более популярна во времена великих средиземноморских галер, поскольку гребцами управлять легче, чем моряками. Тем не менее, древние флоты все-таки неохотно использовали заключенных в качестве гребцов, в основном отправляя их для службы на торговых судах, вопреки популярному образу гребца, созданному Чарлтоном Хестоном в фильме «Бен Гур» (1959). Только в поздние средневековые времена гребные флоты стали склоняться к их использованию: во Франции пятнадцатого века Карл VII позволял каперам производить набор гребцов из так называемых «форматов» - бездельников и бродяг. В XVI веке Венеция даже забирала из баварских тюрем людей, которых предлагал герцог Баварский. Испанские галеры XVII века полагались исключительно на рабов и каторжников. Но для парусного флота все было сложнее, моряки обладали свободой перемещений и нуждались в специальных навыках. В решающие моменты неопытность и непослушание могли иметь катастрофические последствия для всего корабля. Как сказал Сэмюэл Лич, моряк Нельсоновского флота: «Корабль содержит набор человеческих механизмов, в которых каждый человек представляет собой колесо, ремешок или кривошип, все они движутся с удивительной регулярностью и точностью в соответствии с волей своего механика», и каждое колесо, ремешок или кривошип должны быть надежными и профессиональными. Поэтому военно-морской флот принимал неопытных или не желающих служить рекрутов только в экстренных случаях, особенно когда предлагались просто мальчишки. Тем не менее, случилось так, что мальчиков загоняли на флот; мы увидим это, когда примемся исследовать мотивы, которые привели реальных прототипов Джима Хокинса в море.

Однако мы также узнаем, что у многих прототипов Джима имелись положительные ожидания, как в культурном, так и в экономическом плане, относительно того, какой будет жизнь матроса, особенно у тех, кто не происходил из семей моряков. Какие же жалобы на жизнь на суше возникали у Джима Хокинса, заставляя его желать уйти в море (или заставляя взрослых вокруг него желать, чтобы он исчез в море), мы рассмотрим в следующей главе.

 

ГЛАВА II
Беспокойная юность Джима на суше: «праздный подмастерье, посланный в море»

Какие же возможные трудности в жизни или в работе на суше заставили реальных прототипов Джима Хокинса, для которых мореплавание не было семейным призванием, покинуть свои теплые сухие дома и выбрать неизведанную жизнь на море? Или, можно спросить и так: какие возможные проблемы Джим доставил своей семье и соседям на суше, что заставило их возжелать, чтобы он выбрал жизнь на море вдали от них? Ведь именно в тот период истории, в который Стивенсон поместил приключения Джима Хокинса, самый популярный лондонский карикатурист Уильям Хогарт (William Hogarth 1697-1764) создал совершенно другой стереотип о сухопутном парне, ушедшем в море: «Праздного подмастерья» Тома. Гравюра Хогарта, изображающая праздного подмастерья, отправляемого в море, отображает очень известный стереотип восемнадцатого века. Иллюстрация была частью серии гравюр Хогарта «Трудолюбие и праздность» (1747) - нравственного повествования для подмастерьев, иллюстрирующего жизнь двух приятелей, подмастерьев-ткачей Фрэнсиса Гудчайлда [Francis Goodchild] и Томаса Айдла [Thomas Idle - дословно: праздный Том] со взлётом первого и одновременным падением второго.

из книги Уильяма Хогарта «Трудолюбие и праздность»Гравюра 5: Тома Айдла отправляют в море
из книги Уильяма Хогарта «Трудолюбие и праздность» (1747)

После того, как праздный подмастерье Том разозлил своего мастера ленью, а также отказался от воскресного посещения церкви в пользу азартных игр в компании сомнительных персонажей, мы видим его на пятой гравюре серии «отвергнутым и отправленным в море». Лодочники, доставляющие Тома на корабль, дьявольски ухмыляются. Один из них, совсем ещё мальчик, показывает Тому плётку-девятихвостку, намекая на инструмент, устанавливающий дисциплину на борту. Другой указывает на ожидающий корабль и на повешенного пирата или вора, выставленного в качестве предостережения на Мысе Рогоносца в Ротерхите [Мыс Рогоносца является частью крутого изгиба реки Темзы на полуострове Ротерхит, к юго-востоку от Лондона, напротив доков Вест-Индии и к северу от пристани Колумбии]. Мать Тома оплакивает своего сына, она одета как вдова – вероятно, Том является сиротой, как и Джим Хокинс. Посыл гравюры, вероятно, состоит в том, что без отца, хозяина или какого-либо другого авторитета, способного контролировать Тома, отправка проблемного юноши в море является единственно возможным решением. Между тем сам Том по-прежнему дерзок, равнодушен к слезам матери, он отвечает лодочнику, указывающему на виселицу на Мысе Рогоносца, показывая ему рога - символ рогоносца - и при этом небрежно бросает в Темзу свой старый договор об ученичестве.

Том является представителем многих молодых людей восемнадцатого века, которые не смогли получить какого-нибудь ремесла на суше, или для которых система ученичества или помощь бедным не смогли найти подходящей работы. В Лондоне и других крупных городах стало заметным тревожно растущее число безработной и неконтролируемой молодежи. Морская служба казалась наиболее подходящим средством избавления от неё, особенно тем, кто беспокоился о морской мощи Британии и чувствовал, как мало мальчиков занялись мореплаванием. Как сказал юнкер Эдвард Коксер: «Я не собирался заниматься торговлей, мой жребий пал на море» [1].

Эта глава о сухопутных жителях: если мы хотим понять, что привело реальных Тома Айдла или Джима Хокинса в море, мы прежде всего должны взглянуть на их жизнь на суше, на субкультуру их сверстников и трудности, с которыми они могли столкнуться в юности: проблемы с их хозяевами, работой или даже с законом; проблемы, которые смогли заставить мальчиков, а также власти прийти к выводу, что их выход в море - лучшее решение. Том Айдл Хогарта – совершенно неисправимый персонаж, которого в конце концов повесят в качестве преступника на Тайбернской виселице [деревня в графстве Миддлсекс, ныне часть Лондонского городского округа Вестминстер, которая с 1196 по 1783 год являлась официальным местом проведения казней осуждённых города Лондона], но были тысячи других молодых людей, которые не пошли по преступному пути Тома, но, как и Том, под давлением тех же экономических, социальных и культурных проблем ушли в море. В то время как некоторые из их проблем с социализацией на суше были характерны для тех времен, в которые они жили, другие же кажутся довольно знакомыми и сегодня.

Было бы неправильно представлять всех корабельных мальчиков флота нарушителями спокойствия, и даже среди тех, кого отправляли в море приходские надзиратели и другие власти, определенно не все являлись всем Томами Айдлами, но все же существовало предубеждение, глубоко укоренившееся в обществе, что море - это предначертанная карьера для малолетних правонарушителей. Книга Сэмюэля Ричардсона «Вейд Мекам / Vade Месum» (1734) - одно из многочисленных руководств для подмастерьев - завершалась выводом о том, что для мальчиков, которые не ощущают потребности придерживаться правил надлежащего поведения, изложенных в книге, морская служба будет лучшим выбором карьеры - и не только для них, но и для всех, кому иначе пришлось бы терпеть «дурной юмор» подобных мальчиков. Морское дело играло важную роль в найме на работу и, в конечном итоге, в обеспечении правопорядка среди детей рабочего класса и бедноты. Законодательные акты, принятые в начале XVIII века для поощрения морского ученичества среди приходских мальчиков [2], были не просто направлены на обеспечение достаточного количества моряков для формирующейся Британской империи, они были дополнительным инструментом для найма и контроля молодежи. Логика тут проста: мореплавание давало мальчикам профессию, которая обычно считалась атрибутом закаленных личностей, и мореплавание же удерживало их от общества и любых негативных влияний, грозящих сбить их с пути добродетели, и если у мальчика не имелось заботливой семьи, то тем легче ему было распрощаться со своим домом [3].

Жалобы на все более непослушную молодежь можно найти практически в любом периоде истории, и восемнадцатый век не являлся исключением. Негативное влияние урбанизации и модернизации, социального отчуждения, бедности и скопления потерянной молодежи стало очевидным в городах, особенно в Лондоне. За период с 1650 по 1750 год население Лондона увеличилось вдвое, но в городе все еще не было полиции, и многие горожане воспринимали присутствие большого количества праздной молодежи как угрозу своему спокойствию.

Когда в середине восемнадцатого века было основано Лондонское морское общество - благотворительная организация, которая должна была отправить тысячи мальчиков на флот, его сторонники первоначально думали только о вербовке безработных и обездоленных молодых людей, с которыми они сталкивались во время своих повседневных прогулок по улицам; они хотели собрать всех этих уличных мальчишек для флота. Достаточно часто оказывалось, что у тех не имелось ни родителей, ни хозяина, ни какой-либо иной власти, ни других взрослых, ответственных за этих мальчиков, «бедствующих сирот, которые бродят, как брошенные собаки» - как довольно мрачно описывали их основатели Общества в своих рекламных материалах [4]. Действительно, около двадцати процентов из пяти тысяч мальчиков, которых Общество планировало завербовать во время Семилетней войны, были не просто сиротами, а вообще и не имели взрослых, ответственных за них. Джим Хокинс и Том Айдл, имевшие матерей, находились в лучшем положении. По сравнению с детской смертностью, родительской смертности уделялось мало внимания в историографии восемнадцатого века - потеря одного или обоих родителей в детстве отнюдь не являлась исключительным событием для того времени. Подсчитано, что до трети детей восемнадцатого века теряли отцов, не достигнув двадцати лет; среди детей моряков эта доля могла достигать даже пятидесяти процентов.

Многие мальчики были попросту брошены своими родителями в раннем возрасте. Мировой судья Джон Филдинг, который вместе со своим сводным братом, писателем Генри Филдингом (Henry Fielding 1707-1754), основал первую лондонскую полицию, писал о том, что в Лондоне полно «магазинных воришек, жуликов и карманников, которые, будучи брошенными детьми носильщиков, председателей (?) и младших ремесленников вынуждены воровать для пропитания» [5]. Детей часто бросали, когда они являлись незаконнорожденными. Будучи незаконнорожденными детьми или подкидышами, им приходилось не только терпеть бедность, но также и широко распространенное предубеждение, что они не достойны сострадания. Генри Филдинг отразил общий антагонизм в отношении таких детей в своем романе «Том Джонс / Tom Jones», в котором миссис Дебора прокомментировала обнаружение подкидыша Тома следующими словами: «для таких существ, возможно, лучше умереть в состоянии невинности, чем вырасти и подражать своим матерям, потому что от них нельзя ожидать ничего лучшего». И капитан Блайфайл отверг усыновление Тома, заявив, что «ублюдки», подобные Тому, должны понести наказание за преступления своих родителей, и что «в лучшем случае их следует низвести до самых низших и самых гнусных должностей в обществе» [6]. Это был порочный круг: отсутствие средств к существованию и привязанности у незаконнорожденных детей вело многих из них к преступному или агрессивному поведению, что, в свою очередь, усиливало негативные предрассудки по отношению к ним.

Еще одна группа, которая не попадала в систему помощи бедным, - это мальчики, чьи отцы переехали в Лондон, а затем умерли. Согласно Закону о бедных восемнадцатого века помощь предоставлялась тем, кто имел поселение в приходе, а выжившие мать и дети зачастую не могли основать поселение в лондонском приходе. Закон о бедных с его Актом о поселении (1662) не смог справиться с негативными последствиями быстрой урбанизации; в действительности он даже не был предназначен для решения этой проблемы, поскольку основная причина введения данного закона заключалась в предотвращении неконтролируемой миграции. Как следствие, дети мигрантов чаще всего оказывались в судах по обвинению в правонарушениях. Джон Филдинг считал, что этих молодых преступников нужно спасать, а не наказывать. Филдинг выразил сожаление по поводу того, что «из-за отсутствия своевременной помощи, повозки, полные этих несчастных негодяев, заканчивали свой путь в расцвете молодости у ужасного дерева» [7], то есть на виселице. Гибель от рук палача не была чем-то неожиданным для подростка, большая часть повешенных - это молодые люди в возрасте от шестнадцати до двадцати одного года [8]. Несомненно, отчасти большое количество повешенных молодых людей объясняется тем, что молодежь часто подставляли преступники старшего возраста; некоторые даже были соблазнены на совершение преступления самими ловцами воров, подобными Джонатану Уайлду [английский мошенник, вдохновивший Генри Филдинга на создание плутовского романа «Jonathan Wild / Джонатан Уайльд». Разработанная Уайлдом схема позволила ему создать одну из самых успешных воровских банд того времени, каждый из членов которой якобы был крупным полицейским чином.]. Но это только укрепляло веру властей в то, что молодежь нуждается в более строгом надзоре.

Nathaniel Hone - Sir John Fielding, 1762
Nathaniel Hone - Sir John Fielding, 1762

В идеале подростки и юноши до двадцати лет должны были либо работать, либо получать ремесло, а не шататься по улицам. Мальчиков, находящихся на попечении прихода, можно было даже принудить к ученичеству [9], а невыполнение приказа о принудительном ученичестве могло привести мальчика в работный или даже исправительный дом [10]. Здесь снова становится очевидным, что ученичество было в такой же степени связано с наймом реального прототипа Джима Хокинса, как и с контролем над ним. Однако приходские служители иногда пренебрегали своим долгом или просто не могли подобрать место мальчику, и мальчик оставался без ремесла и работы. Или, видя, что ученичество является очень долгим и обычно неоплачиваемым подневольным трудом, многие бедные мальчики предпочитали вместо этого находить оплачиваемую работу, в качестве слуг или рабочих, часто на временной основе, но зарабатывая деньги, которые могли пополнить семейный бюджет.

Как только мальчикам находили место подмастерья, проблемы не обязательно исчезли. Некоторые молодые люди, «прячущиеся» в переулках – из-за чего так расстраивались члены Морского Общества - могли на самом деле учиться ремеслу, но хозяева либо пренебрегли ими, либо пренебрегали своими обязанностями. Другие могли быть бывшими подмастерьями, сбежавшими от своих хозяев. Газеты восемнадцатого века пестрели объявлениями мастеров, предлагавших вознаграждение за возврат сбежавшего от него ученика. Некоторые подмастерья сбегали, потому что хотели продать свои приобретенные навыки в другом месте, где им будут платить за их услуги, но многие беглецы попросту оказывались на улице, не находя работы, не имея возможности заплатить за новое ученичество и, таким образом, бродили по жизни без направления. Сатирик Нед Уорд, намеренно заблудившись с другом во время прогулки по Лондону восемнадцатого века, ощутил себя одним из таких парней: «будучи теперь совершенно вне нашего знания, мы бродили, как пара беглых подмастерьев, не ограничиваясь никаким конкретным портом; неопределенность была нашим курсом, а простая случайность - нашим лоцманом».

В значительной степени проблема наличия этих неконтролируемых подмастерьев и беглецов на улицах возникла из-за недостатков самой системы ученичества восемнадцатого века. Джонас Хэнвей, лондонские магистраты Джон и Генри Филдинг и Сондерс Велч (Saunders Welch 1711–1784) - все они активно участвовали в проектах, направленных на улучшение системы ученичества. Более пристальный взгляд на недостатки системы не только проливает свет на проблемы, с которыми сталкивались многие мальчики при освоении профессии, но также и на причины, по которым многих мальчиков из низших слоев общества привлекала жизнь моряка - влечение, зачастую заставлявшее их убегать, чтобы присоединиться к какому-нибудь кораблю. В то же время, исследование недостатков, присущих системе ученичества, покажет, почему трудно определить: пошел ли мальчик в море добровольно или его подтолкнули социальные обстоятельства и власти. И последнее, но не менее важное: чтобы полностью понять мотивы выхода в море этих реальных примеров Джима Хокинса и Тома Айдла, мы должны поместить мальчиков в более широкий контекст молодёжной истории и культуры.

Как и в случае с морским ученичеством, качество ученичества на суше сильно различалось в зависимости от профессии, от мастера и его жены, от социального происхождения семьи подмастерья и от платы, которую родители могли выплачивать мастеру. Ученичество было весьма индивидуальным: ремесленник и его жена должны были выполнять родительские функции, и кроме обучения мальчика, мастер также должен был содержать его, кормить и наказывать. Мастер и его ученик должны были ладить между собой, иначе одна из сторон могла быстро потерять терпение. Жалование выплачивалась только за хорошее освоение ремесла, и только в более поздние годы ученичества, хотя по мере приближения конца XVIII века это становилось все более распространенным явлением. Одной из основных проблем системы была длительная привязка подмастерьев к мастерам: подмастерья обычно должны были обучаться ремеслу семь лет, однако бедные мальчики, присланные приходом, по закону вынуждены были находиться в услужении у мастера до достижения ими возраста двадцати четырех лет [12]. В большинстве ремёсел юноша мог выполнять свою работу в полном объёме задолго до окончания своего ученичества, что являлось наградой/премией мастеру за обучение мальчика. Однако подмастерье тем временем терял терпение, желая работать и зарабатывать деньги для себя. Для шестнадцатилетнего мальчика возраст в двадцати четырех года являлся чем-то очень далёким. Кроме того, подмастерье достигал половой зрелости задолго до того, как заканчивалось его ученичество, но брак исключался не только с финансовой точки зрения, он даже был прямо запрещен во многих соглашениях об ученичестве. Хануэй начал кампанию против длительного ученичества приходских мальчиков после Семилетней войны, пока, наконец, в 1767 году не был принят Закон об улучшении положения бедных приходских детей [13] - один из так называемых законов Хануэя - предусматривавший сокращение срока обязательного обучения приходских мальчиков до семи лет или до двадцати одного года.

Другая проблема заключалась в том, что когда ремесло процветало, мастер брал много учеников, а когда наступал спад, он зачастую обнаруживал, что не может содержать всех своих подмастерьев. В свою очередь, ученики, ввиду плохих перспектив определённого ремесла, не желали продолжать свое ученичество. Гонорар мастеру за ученичество мальчика, выплачиваемый либо родителями мальчика, либо приходом, иногда был еще одним источником правонарушений, поскольку он соблазнял мастеров брать учеников исключительно ради получения гонорара. Впоследствии подобные мастера пытались избавиться от мальчика, жестоко обращаясь с ним, либо побуждая его бежать, либо вызывая реакцию, которая оправдывала бы разрыв ученического договора без постановления судьи о возмещении части платы за ученичество. В судебных делах, связанных с ученичеством, встречаются регулярные жалобы на мастеров, у которых либо не было работы, чтобы занять подмастерье, либо ученика использовали в качестве дешевой подсобной силы, не обучая его ремеслу.

Мальчики, присылаемые приходом, подвергались особой опасности попасть в подобное ученичество, поэтому неудивительно, что многие дети из бедных семей предпочитали вообще не поступать в подмастерья. Часто говорили, что лодочники принимают к себе приходских мальчиков за определенную плату, а затем просто оставляют их бездельничать на берегу реки с скудным запасом провизии. Кроме того, среди судебных жалоб встречаются случаи, когда ремесленники применяли физическое насилие к ученикам или даже заставляли мальчиков просить милостыню на улице. Такие дела, несомненно, являлись самым низом ученичества, но нельзя сказать, сколько инцидентов так и не дошло до суда [14]. Юные трубочисты считались одними из самых неблагополучных учеников, и зачастую им приходилось заниматься попрошайничеством в течение лета. В 1773 году некоторые члены Морского общества собрали девятнадцать лондонских учеников трубочистов. Их отмыли и переодели, побуждая рассказать о своем прошлом. Оказалось, что мальчики не были приходскими мальчиками, являясь, в основном незаконнорожденными детьми бедняков, проданными их хозяевам - детьми, не попавшими в систему законодательных льгот, или не знавшими о своем праве на получение поддержки общества.

Существовали законные способы закончить ученичество, обратившись к судье, который мог постановить вернуть подмастерью плату для поступления в другое ученичество. Однако юный подмастерье без поддержки взрослых и с небольшим образованием вряд ли мог обратиться в суд самостоятельно. Он предпочел бы сбежать или начать пренебрегать своими обязанностями, тем самым вынуждая мастера аннулировать договорные обязательства [15]. Мастер не должен был иметь злых намерений, он не должен был пренебрегать учеником; некоторые мастера были просто неспособны экономически или педагогически заботиться обо всех своих подмастерьях. Кроме того, в восемнадцатом веке менялась структура экономики, из-за чего традиционные «родительские отношения» становились всё более не осуществимыми. Новым компаниям требовались новые кадры; традиционные небольшие мастерские вытеснялись более крупными. Мастера стали брать больше учеников и подмастерьев, чем им было позволено. Все подмастерья уже не могли жить с мастером, поэтому «отцовское влияние» мастера слабело, как и надежды растущего числа подмастерьев и учеников на то, чтобы они сами когда-либо станут мастерами.

Иногда подмастерье и мастер, или ремесло и мальчик просто не были созданы друг для друга. Моряк Эдвард Барлоу вспоминал в своих мемуарах, как ему не понравилось его ученичество с первого же дня: он был зол, заметив, что его мастер питается намного лучше своих учеников [17], а старший подмастерье пугал Эдварда историями о годах каторжного труда; хозяин и его жена часто избивали своих учеников. С этим старшим подмастерьем Эдвард заговорил о путешествиях и о богатствах, которые можно приобрести, если только осмелиться отправиться в большой мир. Неудивительно, что после мечтаний о путешествиях и внимания рассказам тех, кто видел чужие страны и народы, а также отвращения к сельскохозяйственному труду, которым занимались люди в его сельской общине, в конце концов юный Эдуард собрал свои пожитки и отправился в лондонский порт. Ученичество Барлоу находилось на начальном испытательном этапе - как это бывало у многих хороших ремесленников - поэтому ему не было необходимости совершать незаконный побег. Соседи его родителей не удивились, что Эдвард закончил свое ученичество, заявив, что они всегда считали его мечтателем, который никогда ни на чём не остановится.

Неудивительно, что плохое поведение одной стороны в процессе ученичества побуждает другую сторону действовать аналогичным образом. Праздный ученик заставляет мастера избавиться от него. Мальчикам, выросшим без отца, порой бывало особенно трудно подчиняться патриархальной воле хозяина и его жены. Мэри Лейси [Mary Lacy], поступившая на военную службу в флот под видом мальчика, признала, что ее мастерица в действительности проявляла к ней понимание [18], однако Мэри винила в разрыве отношений свою собственную юношескую «склонность к бродяжничеству», а также обычную глупость молодых. Кража чужих лошадей для короткой прогулки верхом было одним из любимых занятий Мэри - возможно, в восемнадцатом веке это являлось эквивалентом действий современных подростков, катающихся на украденных автомобилях. Ночь за ночью Мэри тайком ускользала из дома своей хозяйки на танцы, где она, в конце концов, несчастно влюбилась, и ее юное сердце не увидело другого выхода, кроме как сбежать в море.

Праздный ученик Хогарта Том действительно был знаковым стереотипом восемнадцатого века; молодежь высмеивалась в популярных театральных пьесах, таких как «Подмастерье» - «сатире на тех юных ремесленников, которые пренебрегают своим ремеслом, дабы заняться развлечениями на сцене» [19]. Обычно учеников обвиняли не только в праздности, но также в склонности к выпивке, вечеринкам, азартным играм или в хулиганстве - все это стереотипы, похожие на матросские. Подмастерья, казалось, находились в авангарде любых беспорядков на улицах, от футбола до политических демонстраций. Трудно сказать, насколько политизированными они были; хотя иногда подмастерья кажутся предвестниками рабочих движений, но слишком часто граница между политическим протестом и простым выражением подросткового духа и агрессии размыта. Ученики ткачей, к которым принадлежал Том Айдл Хогарта, предоставили множество хороших примеров подобного «полуполитического» буйного поведения.

Чтение руководств для подмастерьев и учеников, подобных «Вейд Мекам / Vade Месum» Сэмюэля Ричардсона (1734), излагающих правила хорошего поведения, позволяет взглянуть на них как на каталог рядовых проступков подмастерьев, иногда обладающих забавным сходством с выходками современной молодежи. Между прочим, в литературе XVIII века термины «ученик» [apprentice] или «подмастерье» [prentice] зачастую использовались как синонимы молодежи в целом, независимо от того, являлись ли мальчики на самом деле настоящими учениками-подмастерьями, или нет. Хотя некоторые историки утверждают, что концепции молодежи в том виде, в каком мы ее знаем сегодня, не существовало в доиндустриальной Европе [20], однако, имеется ряд аспектов, оправдывающих определение этих городских подмастерьев восемнадцатого века, а также и других мальчиков, работающих в услужении, в качестве молодежи в том смысле, в котором мы пользуемся этим термином сегодня. Подмастерья составляли отчетливую промежуточную стадию между детством и взрослой жизнью. Они уже покинули свой отчий дом [21], но вместо того, чтобы жить самостоятельно, жили под присмотром своего мастера и его жены; они все еще учились, но иногда уже получали жалование; они работали со взрослыми, приобретая взрослые навыки в ремеслах, но ещё не несли полной ответственности; у них не было никаких средств производства; они достигали половой зрелости, но не были женаты и не имели детей. Конечно, если мы определим молодость как стадию полузависимости, она может включить в себя всех не состоящих в браке и тех, кто не имеет постоянного места жительства, и, таким образом, возраст молодёжи может быть продлен далеко за двадцать. И все же определение молодежи по подобным экономическим и социальным факторам, а не по возрасту, может показаться разумной концепцией даже в отношении современного общества. Такое определение молодости может содержать разные подэтапы развития. Позже, при изучении связи между моряками и молодежной культурой, эта концепция будет использоваться для интерпретации поведения моряков восемнадцатого века в целом, а также для определения привлекательности, которую культура моряков оказывала на молодых людей, живущих на суше.

Свидетельства о юношеских развлечениях, моде и поведении в изобилии встречаются в источниках XVIII века, и такие же свидетельства часто можно найти в отчетах судей, поскольку в поисках причин преступлений в качестве основного фактора судьи определяли различные развлечения, которыми наслаждались молодые люди. Конечно, попытка подавления молодежных развлечений только способствовала эскапистским [Эскапизм - избегание неприятного, скучного в жизни, особенно путём чтения, размышлений и т. п. о чём-то более интересном; уход от обыденной реальности в инобытие, инореальность, иномирие; бегство от действительности] мечтам Джима Хокинса и его сверстников - мечтам о более свободном образе жизни, возможно, в экзотических местах по другую сторону моря. В этом исследовании, проведя параллели между современной молодежью и молодежью восемнадцатого века, можно понять причины, по которым мальчики бросали своё ученичество на суше в обмен на неопределённую и полную опасностей жизнь в море. Учитывая, что в восемнадцатом веке существовал молодёжный сектор общества, сопоставимый с современным, то кажется разумным, что широко наблюдаемые психические потрясения современных подростков: тревога, поиск идентичности и острых ощущений, сомнение в авторитетах, бегство от реальности, также присутствовали в сознании молодых людей восемнадцатого века. Сам судья Филдинг проклинал юношеский разум: «Неугомонный, беспокойный и вечно непоседливый ум - вот что приводит большинство молодых людей на путь гибели, даже гораздо чаще, чем их собственные порочные наклонности» [22]. Всякий раз, когда беспокойный и непоседливый ум юноши сталкивался с несовершенством его ученичества или авторитета его мастера, контркультура матросов становилась всё более привлекательной.

Договоры об ученичестве и руководящие принципы компаний устанавливали множество правил поведения, включавших запреты на: посещение боулингов, танцев, теннисных кортов; на ношение длинных волос или ношение одежды, отличной от предоставляемой их хозяевами. Эти правила были ограничительными, и столь же часто нарушаемыми. Судьи Лондона жаловались, что «в этих огромных городах очень мало ремесленников или лавочников, чьих учеников можно найти дома вечерами» [23]. Одним из предложений Хануэя по обузданию непослушных учеников являлось требование закрывать все таверны в одиннадцать часов вечера - это предложение материализовалось только спустя полтора столетия для того, чтобы удержать рабочих оружейных фабрик от пьянства; оно должно было ограничивать ночную жизнь в Британии гораздо дольше, чем в любой другой европейской стране. Сондерс Уэлч подчеркивал важность пресечения «распутства, излишеств и безнравственности многочисленных ярмарок», которые проводились летом по воскресеньям, и даже в часы церковных служб. Эти ярмарки, по мнению Уэлча, были «проклятием для молодежи обоих полов и величайшим поводом для грабежей» [24], поскольку там молодые люди сталкивались с плохой компанией и вовлекались в азартные игры и другое озорство.

Азартная игра на деньги в часы церковной службы являлась одним из проступков Тома Айдла, из-за которого в сочетании с его праздностью на работе его и отправили в море. Примечательно, что серия «Трудолюбие и праздность» Хогарта не демонстрирует, что праздный ученик Том совершил какое-либо серьезное преступление, хотя, по общему признанию, несоблюдение Дня Господня многими современниками считалось первым шагом к большим грехам. Таким образом, отправка Тома в море была всего лишь мерой предосторожности в отношении мальчика, который казался вызывающе непослушным. «Трудолюбие и праздность» массово печаталась и недорого продавалась; в первую очередь она предназначалась для мастеров, которые в качестве просветительских историй вешали гравюры этой серии на стены рабочих мест своих подмастерьев. Тем не менее, эксперт по Хогарту Рональд Полсон [Ronald Paulson] утверждает, что многие подмастерья сочувствовали отнюдь не трудолюбивому Фрэнсису Гудчайлду, а Тому Айдлу [25]. Они воспринимали Тома как жертву, а не как преступника. Для подмастерьев Том Айдл был «героем субкультуры», сравнимым со стилизованными бунтарями, наводняющими музыку и фильмы современной молодежной субкультуры.

Гравюра 1 из книги Уильяма Хогарта «Трудолюбие и праздность» (1747)Гравюра 1 из книги Уильяма Хогарта «Трудолюбие и праздность» (1747)
Пока равные при первой встрече; Том слева, Фрэнсис справа, а мастер-ткач крайний справа

Гравюра 3 из книги Уильяма Хогарта «Трудолюбие и праздность» (1747)Гравюра 3 из книги Уильяма Хогарта «Трудолюбие и праздность» (1747)
За пределами церкви

Действительно, рассматривая всю серию, нельзя не найти историю праздного Тома гораздо более интересной, чем история здравомыслящего Фрэнсиса. На первой гравюре, пока Фрэнсис Гудчайлд усердно трудится на своем ткацком станке, Том дремлет, пустая кружка эля из «Spittle Fields» намекает, где Том провел предыдущую ночь. Два ученика представляют собой две крайности, между которыми сосуществует любой подмастерье: мятежный Том делает то, что ему нравится, а прилежный Фрэнсис делает то, чего от него ждут. Уильям Хогарт дал Тому Айдлу, а не Фрэнсису, лицо, похожее на его собственное – можно предположить, что даже он сам чувствовал себя зажатым между этими двумя крайностями. У Хогарта было еще кое-что общее с Томом - он тоже вырос без отца.

Хогарт мог выбрать Тома Айдла в качестве ученика ткача, потому что ткачество было одним из наименее оплачиваемых ремесел, имевшим самые худшие перспективы - если только не обладать семейными связями с мастером (например, жениться на дочери мастера, как это позже сделает Фрэнсис Гудчайлд). Быть привязанным к такой профессии, возможно, до двадцати четырех лет, к ученичеству, которое, в большинстве своём не оплачивалось, и иметь четырнадцатичасовой рабочий день - вряд ли всё это могло оказаться хорошей мотивацией для любого подростка [26]. Неудивительно, что такие беспокойные подростки, как Том жаждали как-нибудь отвлечься от подобной мрачной и тяжелой жизни. Возможно, они с завистью посматривали на моряков, которые будучи не старше их, а иногда и моложе, оглушительно праздновали свой отпуск на берегу, обладая для этого собственными средствами. Многие из товарищей Тома, должно быть, мечтали сбежать от своей унылой рутинной работы к соблазнительно авантюрной, воображаемой жизни на море с быстрым финансовым вознаграждением при гораздо меньших усилиях.

Судьи Филдинг и Уэлч, постоянно опасаясь, что юношеские развлечения содержат в себе семена праздности и преступности, начали кампанию по пресечению любых юношеских развлечений в Лондоне, хотя и без особого успеха. Однажды они арестовали большое количество лиц «обоих полов» в доме, известном как Baron’s Hop, на улице Вардур в Сохо, где, как сообщил 24 июня 1756 года лондонский «Public Advertiser» случилось следующее:

Музыка и танцы продолжались ради извлечения прибыли вопреки Законоположению. Все они были задержаны ночью и с ними поступили по закону. Такой вид развлечений, безусловно, должен казаться безобидным для неосторожных, во всём остальном уважаемых молодых женщин, которые никогда бы не встретились на этих плясках с незнакомцами самого низкого пошиба. Тот, кто может собрать шиллинг, получает туда допуск; на самом деле дамы в качестве поощрения ничего не платят: но, увы, эти пляски и есть самые настоящие духовные школы разврата.

Судьи просили представителей общественности сообщать им о любых незаконных неистовствах XVIII века. Одни только судьи, конечно же, не могли контролировать всех подмастерьев и молодых людей; в деле контроля городской молодежи общество должно было полагаться на мастеров-ремесленников, поскольку мальчики-подмастерья покидали надзор своих родителей, ау даже в таком городе, как Лондон середины XVIII века с более чем полумиллионным населением все еще не было полиции.

Тем не менее, мы уже отмечали, что с развитием более крупных мастерских традиционное «отеческое руководство» мастера слабело. Длительную привязку приходских подмастерьев к ученичеству, равно как и обязанность хозяина содержать подмастерьев за свой счёт отчасти можно признать попыткой полицейского надзора за молодыми людьми; мастера могли оштрафовать власти, а он мог физически наказывать своих учеников - лодочник, конечно же, был не первым, кто угрожал Тому Айдлу побоями. На первой гравюре серии, когда мастер Тома обнаруживает, что тот спит на работе, он уже держит в руке трость, как и садистски ухмыляющийся бидл или церковный староста, ловящий Тома за игрой возле церкви. Том привык к телесным наказаниям, поэтому, хотя вежливая аудитория Хогарта воспринимала угрозу лодочника как тревожный признак жестокостей судовой жизни, на Тома эта угроза производит гораздо меньшее впечатление.

Мастера могли отправить своих учеников-подмастерьев в исправительный дом на неделю, а некоторых даже на месяц. Порка и тяжёлый каторжный труд были частью режима подобных исправительных учреждений - таких как печально известная лондонская больница Брайдуэлл [В 1553 год Эдуард VI передал Брайдуэлл в лондонский Сити для организации жилья бездомных детей и для наказания «распутных женщин». Город получил полный контроль над ним в 1556 году и превратил это место в тюрьму, больницу и рабочие помещения] [27]. Сэмюэл Лич, поступивший на военно-морской флот в двенадцатилетнем возрасте, полагал, что, вероятно, забыл бы свои детские мечты о жизни моряка, если его слишком часто не секли бы розгами за малейшую провинность, и по этой причине он продолжал мечтать о побеге в море [28]. В «Похищенном / Kidnapped» (1886) Роберта Луиcа Стивенсона главный герой - юноша Дэвид Бельфур узнаёт от корабельного мальчика следующее:

       … убогого существа по имени Рансом ...  обыкновенного мальчика ... О суше у него были странные представления, основанные на матросских разговорах: что якобы там мальчишек отдают в особое рабство, именуемое ремеслом, и подмастерьев непрерывно порют и гноят в зловонных тюрьмах ... Сколько раз я рассказывал ему, как много видел добра от людей на этой суше, которая его так пугала, как сладко меня кормили, как заботливо обучали родители и друзья! [29]

Неудивительно, что мастер всегда оказывался в эпицентре гнева ученика, бунтующего против власти. Поскольку договор между мастером и учеником распространялся и на регулирование свободного времени ученика, мастер, требовавший, чтобы его подмастерье строго придерживался правил - возможно, с добрыми намерениями уберечь от неприятностей - мог подтолкнуть мальчика-подростка, переживающего обычную подростковую турбулентность, совершить решительный шаг и покинуть ученичество.

Юноше было бы трудно заплатить еще один взнос за обучение и таким образом вернуться к нормальной жизни. Вместо этого, более вероятным и, возможно, даже рациональным выбором виделась работа в качестве временного оплачиваемого слуги или, возможно, даже участие в преступлении - дабы не оказаться в ловушке плохо оплачиваемой работы без будущего. Это же касалось и ухода в море, особенно во время войны, когда правительство отчаянно пыталось пополнить экипажи кораблей, заманивая в команду щедрыми выплатами, хорошим жалованием, призовыми деньгами и приключениями.

Джон Филдинг очень хорошо знал по собственному опыту в суде, что слишком часто плохой хозяин, неспособный обеспечить руководство, в котором нуждался мальчик-подросток, и мрачное ученичество провоцировали подмастерьев на буйное поведение. Конфликт между мастером и подмастерьем был постоянной темой во время судейства Филдинга, подпитывая его идеи о том, что для обеих сторон лучше всего будет отправлять таких проблемных учеников в море. Один любопытный случай, рассмотренный Филдингом в 1772 году, касался подмастерья, отсутствовавшего в течение нескольких ночей [30]. Филдинг приговорил юношу к месяцу тяжёлых каторжных работ в Брайдвелле; осужденный, однако, отреагировал, воскликнув, что согласен и на год, если суд освободит его от хозяина. Филдинг понимал, что отправка ученика в исправительный дом обычно усугубляла ситуацию, так как там мальчик знакомился с настоящими преступниками, не предпринималось никаких попыток исправить мальчика, и он обычно покидал учреждение более испорченным морально, чем поступал в него [31]. Чтобы преодолеть недостатки, характерные для ученичества, братья Филдинг и Сондерс Велч создали в 1749 году Универсальный регистрационный офис. Офис действовал как агентство по трудоустройству учеников, ищущих мастеров, и наоборот, пытаясь предотвратить любые неправомерные соглашения и защищая учеников от мастеров, которых соблазняла только плата за ученичество. Однако Филдинг нашел и другой выход для неудавшихся подмастерьев - отправка на флот.

Wale Samuel - Британия одевает оборванца в Морском обществе
Wale Samuel - Британия одевает оборванца в Морском обществе

Филдинг начал собирать мальчиков для Королевского военно-морского флота в то же время, когда в Лондоне было основано Морское общество, служившее каналом для поступления детей бедняков в военно-морской флот. Общество делало это с гораздо большим успехом, чем Филдинг или любая иная схема в британской истории. Более того, Общество не только набирало мальчиков, но и снабжало всех мальчиков с кораблей флота, обращающихся за помощью, одеждой и постельными принадлежностями. Таким образом, сохранившиеся записи Общества дают нам уникальное представление о том, кем на самом деле был типичный Джим Хокинс Королевского флота восемнадцатого века. Этих причин достаточно, чтобы ближе ознакомиться с деятельностью Морского обществом в следующей главе.

Взгляд на жизнь Тома Айдла и Джима Хокинса на суше позволяет легче понять, что привело этих проблемных юношей в море. Подобные им, будь у них выбор, не возражали бы против новой жизни в качестве моряков. Мальчики привыкли к долгим рабочим дням и угрозам телесных наказаний, и, хотя Том Айдл, поступи он на корабль Королевского флота, вскоре бы обнаружил - когда дело дошло бы до жестокого обращения - что флот с лёгкостью превосходит в этом его прежнего мастера, но вот объем работы, приходящейся на военного моряка, может оказаться гораздо меньше привычного. Вдобавок ко всему, Том стал бы получать взрослое жалование, раза в два превосходящее его возможное жалование на суше. Однако Том терял бы свободу передвижения и возможность сачковать. На флоте он должен будет постоянно находиться начеку, если хотя бы раз побывает в плавании - боцман и его помощники слишком нетерпеливы в применении своих плёток против любого, кто не окажется на палубе в одно мгновение при любой погоде и в любое время суток. Вот почему озабоченным взрослым вокруг Тома морская служба могла показаться очень хорошей идеей.

Том Айдл был стереотипом Хогарта, преувеличенным до карикатурного состояния, но существовало множество и менее строптивых прототипов Тома, находящихся под влиянием аналогичного прессинга и желаний. По-прежнему трудно определить, какое количество мальчиков, подобных Тому, сбегало из своей жизни на суше (и им в этом помогали и даже подталкивали их хозяева и приходские надзиратели), и сколько уходило в море, будучи увлечёнными корабельной жизнью - какой она представлялось в их юном воображении. Ещё один важный аспект, который также остается неясным в отношении «праздного подмастерья»: Хогарт не сообщает нам, как далеко хотелось уйти самому Тому. Драматические жесты изображенных на гравюрах персонажей и формулировка текста создают ощущение, что у Тома не было особого выбора, и что к этому выбору его подтолкнул его бывший хозяин или какой-нибудь представитель приходской власти. Это остаётся непростым вопросом, на который мы попытаемся ответить в следующих главах, когда будем исследовать мотивы ухода Джима Хокинса в море.

 

ПРОДОЛЖЕНИЕ ВОЗМОЖНО...

©2011

© COPYRIGHT 2020 ALL RIGHT RESERVED BL-LIT

 

гостевая
ссылки
обратная связь
блог